За рычагами танка

Малько Дмитрий Иванович

Мне запомнилась молодая женщина-испанка, которая приносила бойцам воду и пищу. Однажды в перерыве между боями мы собрались пообедать в местной харчевне. Все обратили внимание на красивую женщину, которую называли Глорией. Нам рассказали, что Глория — вдова известного тореадора Рикардо Хуэнтиса, погибшего на корриде. Глория проворно сновала между столиками, разнося еду и бутылки с искристым вином. Она что-то беспрерывно говорила и улыбалась. Мы не понимали ее речь, запомнили лишь одно слово по-испански: «грасиас» (спасибо). Потом говорили его Глории, когда она ставила на столик новое блюдо. Позже, во время боев в городе, Глория часто пробиралась к нам на позиции и приносила танкистам воду в небольших судках. И снова мы повторяли «грасиас»

и пили воду, которая казалась удивительно вкусной. Находившиеся вместе с нами испанцы говорили, что она часто рассказывала про своего покойного мужа. Она не сомневалась: если бы его не проткнул рогами разъяренный бык, Рикардо тоже сейчас защищал республику. Как впоследствии нам стало известно от знакомых испанских патриотов, мятежники, ворвавшись в город, повесили у дверей харчевни красавицу Глорию и ее маленького сына Хуана. Это было одно из тех многочисленных кровавых зверств, которые чинили фашисты Франко над патриотами.

Советские добровольцы оказали большую помощь республиканской Народной армии в борьбе с мятежниками. Как я потом узнал, за все время войны в Испании на стороне республиканцев сражались и трудились около трех тысяч советских добровольцев. Они сражались мужественно и показывали образцы героизма и отваги. 59 из них были удостоены звания Героя Советского Союза. Немало наших добровольцев погибли в боях за республику. В «Истории Коммунистической партии Испании» с большой теплотой говорится о деятельности героических советских добровольцев, прибывших в Испанию, чтобы обучить солдат и молодых командиров Народной армии обращению с новейшими оружием и боевой техникой, а также военному искусству.

Бои в Испании, совместные действия с республиканскими патриотами были для нас, тогдашних молодых воинов, серьезной школой боевого мастерства. Там мы впервые столкнулись лицом к лицу с фашистами — злейшими врагами человечества. Мы познавали их низкие повадки, коварную тактику и учились противопоставлять им воинское умение, свой героизм и стойкость. Все это пригодилось нам в последующих схватках с империалистическими агрессорами, особенно в период Великой Отечественной войны.

Весной 1938 года наша группа добровольцев-танкистов вернулась домой. Я по-прежнему продолжал службу в 21-й мехбригаде.

Однако недолго довелось заниматься мирной учебой. Союзники германских и итальянских фашистов по антикоминтерновскому пакту — японские милитаристы нагло пытались прощупать крепость наших дальневосточных границ, захватить советские земли и территорию дружественной нам Монгольской Народной Республики. В 1938 году они напали на наши пограничные заставы у озера Хасан, но получили достойный отпор. А летом 1939 года японские агрессоры вторглись на территорию Монголии. Там развернулись ожесточенные бои советских и монгольских войск против захватчиков. Туда была переброшена и наша часть.

Началась для меня вторая военная кампания.

На берегах Халхин-Гола

Бои на территории Монголии против японских агрессоров были трудными и кровопролитными. Стянув крупные силы, японцы собирались внезапным ударом разгромить советско-монгольские войска, сосредоточенные в районе реки Халхин-Гол, и создать себе благоприятные условия для расширения агрессивных действий. В ночь на 2 июля 1939 года они форсировали реку и попытались продвигаться вперед. Особенно яростные бои развернулись в районе горы Баин-Цаган. В них с обеих сторон сражалось около четырехсот танков и бронемашин, более трехсот орудий и несколько сот самолетов.

Участвовать в этих боях мне довелось в составе 11-й танковой бригады, которой командовал отважный воин и талантливый командир комбриг М. П. Яковлев. Песчаный грунт делал местность труднопроходимой даже для танков, и нам, механикам-водителям, приходилось особенно нелегко. К тому же стояла сильная жара, нещадно палило солнце, и в машине чувствовали мы себя как в печке.

На второй день боев наш танковый батальон

был выдвинут на одно из важнейших направлений действий бригады. Прозвучала команда, и я повел на врага свой танк, постоянно маневрируя, но стремясь выдерживать указанное направление. Командир танка метко поражал цели. Вот замолчало одно орудие впереди нас, потом было уничтожено другое. Сквозь пелену дыма и пыли я видел в смотровую щель, как падали японские пехотинцы. Наш стрелок поливал их огнем из пулемета.

Грохотали взрывы. То справа, то слева от танка взлетали фонтаны земли, по броне барабанили осколки. Вдруг машину сильно тряхнуло, она остановилась, загорелась.

— Покинуть машину! — приказал командир.

Мы выбрались из танка и отползли в сторону.

— Быстро в воронку! — опять раздался голос командира экипажа.

Под прикрытием дыма от танка, который уже был объят пламенем, мы быстро добрались до воронки и спрыгнули в нее. Повизгивали пули, недалеко гремели взрывы. Я высунул голову и осмотрелся. Справа дымил еще один наш танк, а слева горели два японских. Впереди передвигались цепи противника. И тут я понял, что мы вырвались далеко вперед и оказались в окружении врага. Доложил об этом командиру. Он тоже приподнялся над краем воронки, быстро оценил обстановку:

— Будем держаться до подхода наших. Наблюдайте за противником.

Я еще раз осмотрел поле. Бой шел где-то позади, жестокий бой. Наши не прекратили атак, но успеха не имели. Внимание мое привлекли крики «банзай». Я резко обернулся и увидел, что к нам приближается группа японцев. Их было человек пятнадцать. Доложил командиру. Тот спокойно и уверенно распорядился:

— Приготовить гранаты!

Уверенность и хладнокровие командира словно бы передались нам, и, когда враги приблизились метров на тридцать, мы дружно встали и метнули в них гранаты. Раздались взрывы. Часть бежавших осталась лежать на месте, но остальные приближались. Командир выхватил пистолет, выпустил в них почти всю обойму и уложил еще троих. С остальными схватились врукопашную. Одного японца, всадив ему в грудь нож, свалил сам командир, другого сбил с ног стрелок, но тут же упал, проколотый штыком. Я ринулся навстречу здоровенному солдату, в руке которого сверкнула сталь ножа. Тот замахнулся, я присел, и нож промелькнул над моей головой. Не давая врагу опомниться, я налетел на него и сильным ударом финкой в грудь свалил. К этому времени командир расправился еще с одним самураем — последним из всей напавшей на нас группы.

Осмотрелись. У командира по щеке струилась кровь — он зажал рану платком; мой комбинезон был разорван, и колени оказались в ссадинах. У нас двоих осталось лишь по гранате и ножи.

— Воевать еще можно, — не теряя бодрости духа, произнес командир. — Будем драться.

Мы присели на пыльную траву. Я перевязал ему рану. И тут снова услышали крики. Оказалось, что приближалась еще одна группа японцев. Они бежали с винтовками наперевес, но не стреляли.

— Хотят живыми взять, гады, — процедил сквозь зубы командир: повязка мешала ему говорить. — Но мы еще повоюем!

— Конечно повоюем! — подтвердил я.

Мы встали. Японцы были близко. Командир бросил в них гранату. Взрыв разметал японцев. Я тоже хотел бросить гранату, но командир остановил меня:

— Подожди, оставь на крайний случай, чтобы поразить наверняка.

Я сжимал гранату и с ненавистью смотрел на приближающихся врагов. Чувство опасности рождало не апатию и растерянность, а решимость победить. Это придавало силы.

Японцы были уже совсем близко. И тут справа хлестнула по самураям пулеметная очередь. А через мгновение я увидел наш краснозвездный танк. Несколько японцев были сражены пулями из танкового пулемета, а двое уцелевших подняли руки. Радости нашей не было предела. Мы бросились к танку, люк которого уже открылся — оттуда выглядывал чумазый танкист. Нас взяли в машину, а сдавшихся в плен японских пехотинцев забрали подоспевшие монгольские цирики. Вывезли с поля боя и нашего погибшего товарища.