За кулисами
Шрифт:
«Давай, прижми уши и вперед!» — сказал я Луису, — «Мы его еще вылечим!»
Одна из песен в первом альбоме Модерн Токинг называлась «Do you wanna». И я, как человек практичный, решил: пусть Рекс просто прощебечет ее по–немецки! Песня должна была называться «Du ich lieb dich» (Ты послушай, я тебя люблю), и чудесно подходила к «тыкающей» коллекции Гильдо: «Ты мое чудо» и «Я хочу, чего ты хочешь» Ду–ди–ду-ди–гу–ди–ву-ди.
«Послушай, Рекс!» — сказал я ему, как сказал бы какой–нибудь Мадонне или Кристине Агилере, если бы они оказались в моей студии, — «прежде чем мы начнем, я хотел бы
Казалось, моя идея не слишком воодушевила Рекса. «Как, спеть сейчас?» — спросил он с улыбкой.
«Да, что–то типа «В Фрютау в горах»! Что–то в этом роде».
«Ну, я не знаю…» — ответил он и снова улыбнулся.
«Ладно, мне нужно выйти!» — извинился я. Возле уборных стоял Фридерик Габович, фотограф «Браво», и жутко скучал.
«Что же за дурак этот твой Гильдо?» — пожаловался я, — «Он даже не хочет спеть!»
«Эй, расслабься! У тебя получится!» — успокоил меня он.
Помочившись, я зашаркал назад в студию, по пути разминувшись с Рексом, который — разумеется, с улыбкой — исчез в туалете. Через пять минут он вернулся и — могло ли быть иначе — на губах его снова сияла улыбка.
«Слушай», — Фридерик отвел меня в сторонку, — «этот Рекс только что заговорил со мной в туалете. Он говорит, чтоуже пятнадцать лет работает в этом бизнесе, но такого с ним еще не случалось! Спеть, словно он какой–то Ганс — Франц! После пятнадцати хитов! Он сказал, что сейчас уйдет, а ты можешь засунуть совместную работу себе в задницу».
Я посмотрел на Рекса, который все еще улыбался, словно ему платили за это. Если бы не Фридерик, я бы, наверное, подумал: черт возьми, ему здорово нравится в моей студии.
Окей! — сказал я себе. Рекс хочет записать с тобой песню, потому что этого хочет компания звукозаписи. И я хочу этого, потому что этого хочет компания звукозаписи. Итак, теперь мы оба хотим этого. Чего добилась Ханне Халлер, бывшая продюсер Гильдо, того и ты добьешься, Дитер!
«Значит так, Рекс», — сказал я голосом, нежным, как у волка из «семерых козлят», который объелся мела, — «вообще–то ты прав! Что толку в этой распевке! Давай сразу начнем!«Ну, если уж это не мед, текущий по устам, тогда я не знаю, что такое лесть.
«Да, супер, Дитер!» — обрадовался Рекс. А потом нахлобучил на голову наушники. Ситуация не совсем нормальная: вместо того, чтобы громко кричать «Задница!», что, наверное, порадовало бы его эго, он изображал эдакого Гринземанна и сыновей. Он не был в состоянии показать, каков он на самом деле.
В некотором смысле, это были следы двадцати пяти лет в шоу–бизнесе, где ты должен улыбаться каждому Хеку и каждому дяде с радиостанции, чтобы они играли твои песни. И всем им ты должен внушать: у меня все круто, и в чартах Перу я — номер один.
«Слушай, знаешь что» — не сдавался я, пытаясь расшевелить его, — «то, то в твоем возрасте твои волосы остались такими черными и густыми, по–моему, это просто класс!»
«Да–да!» — сразу же подхватил Рекс, — «Возможно, они выглядят, как парик! Но это не парик! Все спрашивают меня, не ношу ли я парик! Но нет! Это не парик!»
Как будто он пытался убедить Папу: «Нет, я не католик!» В общем, у меня создалось такое
«Ты знаешь, я люблюююю тебя!» —
вздыхал Рекс в микрофон.
«Ты хочешь, я знаю,
Начать все сначала
Ты меня очаровала
Я тебя понимаю
Ты мне шанс даровала
Рискнуть — начать все сначала
Тра–ля–ля и тру–ля–ля…»
Ой–ой–й, — подумал я. Это звучало так, словно кто–то взбивал килограмм бананового пюре. Немного липко, немного хула–чикита. Рекс пел женственнее, чем Toмac Андерс (что уже было достижением). Но вынеси столько слащавости было невозможно.
При этом он был невероятно профессиональным. Когда бы я ни потребовал: «Повтори, пожалуйста, эту строфу!» или «Припев нужно спеть еще раз!», он отвечал: «Без проблем» — и переключал свой мозг на повторение. Скажем так, если бы я сказал ему: «Пой песню еще три месяца!», — то он пел бы ее три месяца кряду.
Причем, здесь мне придется замолвить словечко в свою защиту. В принципе, я самый милый и гуманный продюсер на всем белом свете. Я никогда не сказал бы: «ты поешь дерьмово». Я не таков, как Франк Фариан или Мишeль Крету, которые иногда заставляют петь своих музыкантов по пять дней одну и ту же песню: «Да, там, сзади, «т» на конце, ее нужно смягчить! А «д», я хочу, чтобы она звучала намного жестче!» После десяти «Ты знаешь, люблю тебя» я освободил Рекса от его обязанностей: «Так, спасибо, этого достаточно!»
«Ну, будем надеяться, из этого получится грандиозный хит!» — попрощался Рекс, вежливо пожав мне руку.
«Я добуду парочку выступлений на телевидении для этой песни», — пообещал я.
Когда «Ты знаешь, я люблю тебя» через три дня была готова, я сыграл ее по телефону моему другу Энди:
«Скажи–ка, если я сейчас выкину это на рынок под своим собственным именем, люди закидают меня томатами?» — я не был уверен ни в чем.
А Энди такой: «Ой, нет! Вздор! Как тебе это в голову пришло?»
«Да, ну, это плохо, я думаю, это вообще нельзя выпускать!»
«Ну, снова ты начинаешь! — возразил Энди, — «Вечно ты каркаешь! Все получится!» — конечно, он тоже верил в миф о Дитере Болене, выплевывающем хиты.
Песня вышла и оказалась супер–супер–супер–супер провалом. Продажи: пятьсот синглов. Это был предпоследний шаг Рекса. Мне, конечно, было неловко. Я сорок пять раз осенил себя крестным знамением за то, что мое имя не значилось на обложке.
На этом наш с Рексом музыкальный брак распался. Наши отношения прояснились довольно странным образом. Правда, мы еще не были друзьями, но мы радовались, завидев друг друга. «Черт возьми, Рекси, старина», — приветствовал я его, хлопая по плечу, — «не перегрел башку в солярии?»