За каждую пядь земли...
Шрифт:
В тот момент очень важно было командирам и бойцам [227] осознать эту истину, ибо это укрепляло их веру в свои силы. А чтобы поддержать высокий моральный настрой личного состава, я, может, чуть раньше, чем следовало, сообщил собравшимся, что по решению командования корпуса в их дивизию направляется долгожданное подкрепление — танковый батальон, на вооружении которого состоят в основном КВ и Т-34.
Эта новость вызвала бурную радость. И людей нетрудно было понять — ведь здесь собрались танкисты и каждый мечтал пересесть на боевые машины, да еще такие, как наши мощные
Затем выступил батальонный комиссар Моисей Николаевич Тарадай. До сих пор не могу забыть его горячей, проникновенной речи. Это был (он и поныне жив, почти всю войну занимал должности начальника политотдела ряда соединений) талантливый политработник, пламенный пропагандист и агитатор. В конце выступления он призвал всех политработников, парторгов, комсоргов, агитаторов и пропагандистов показать в предстоящем бою образцы стойкости и мужества. А обстоятельства сложились так, что самому начальнику политотдела дивизии довелось в числе первых проявить беззаветную храбрость, воинскую смекалку, мужество и самообладание. Но об этом я расскажу чуть позднее.
Когда все разошлись по местам, чтобы провести беседы в подразделениях, помочь командирам в подготовке к бою, который — все это знали — будет на редкость ожесточенным, мы с Тарадаем и старшим политруком Черным пошли к Владимиру Михайловичу Горелову.
Я не только глубоко уважал этого замечательного командира за его высокую культуру, обширные военные знания (он с отличием окончил накануне войны Военную академию имени М. В. Фрунзе), но и любил как человека за веселый нрав, за простое, доброе отношение к людям, одинаково уважительное и к начальникам, и к подчиненным. Он стал крупным военачальником, войну закончил командиром танкового соединения, полковником. В 1944 году был удостоен высокого звания Героя Советского Союза...
В тот день Владимир Михайлович был озабочен одним: сумеют ли прибывшие на усиление полка специально подготовленные истребители танков устоять перед натиском фашистских бронетанковых подразделений. Народ они [228] еще мало обстрелянный, а стоять будут в центре боевого порядка, на самом главном танкоопасном направлении. Не одни, конечно, а рядом с двумя артиллерийскими (пушечной и гаубичной) батареями. И все же...
Но как показала жизнь, опасения командира танкового полка были напрасны. Истребители сражались стойко, не щадя себя, и полностью оправдали возлагавшиеся на них надежды.
Капитан Горелов подробно доложил мне свой план предстоящего боя и заверил, что воины-танкисты, артиллеристы и истребители 80-го танкового полка не пропустят врага на своем участке обороны. Я уехал, а Тарадай, Новожилов и Утюжников остались в полку, чтобы вместе с его командованием принять участие в бою. О том, как прошел этот бой, нас с комкором подробно проинформировали и мои подчиненные, и Горелов.
Итак, психическая атака.
Передний край полков проходил по выгодной для обороняющихся холмистой местности, поросшей высокой травой и кое-где низкорослым кустарником. Справа он упирался в синие, затянутые маревом перелески. За ними виднелись
Танки, окутанные густой бурой пылью, приближались медленно, осторожно. По ним сразу открыла огонь приданная корпусу артиллерия, но основное внимание танкистов 80-го полка было пока сосредоточено на атакующих цепях первого эшелона врага, в составе которых находилось не менее двух батальонов пехоты и двадцать танков.
Горелов, Тарадай, Черный внимательно следили за полем боя — до противника оставалось немногим более пятисот метров.
— Я готов, товарищ командир полка, — доложил капитан В. Тимошкин, командир поддерживающего гаубичного дивизиона.
— Что ж, дорогой, давай! Дай им, гадам, жару! — ответил Горелов.
Гаубичный дивизион ударил дружно, залпом, потом перешел на беглый. Жирные султаны пламени вперемешку с землей высоко поднялись между вражескими боевыми [229] машинами. Вслед за гаубичными батареями огонь внакладку повели минометные подразделения. Низкие разрывы мин накрыли пехоту, притаившуюся за броней. Гитлеровцы бежали так плотно, что каждый разрыв как бы пробивал брешь в их темной массе. Разрыв — брешь. Разрыв — брешь. На это даже смотреть было жутко...
Пушечные и гаубичные батареи, стоявшие на открытых позициях, какое-то время не выдавали себя. Но когда танки подошли к рубежу, который соответствовал дальности прямого выстрела, резко захлопали дивизионки. И в тот же миг над передним краем 80-го полка появились «юнкерсы» с «мессершмиттами». Ободренные поддержкой с воздуха, немецкие танкисты рванулись вперед. Но огонь наших артбатарей не смолк. Напротив, с дальности 300–400 метров прямой наводкой по танкам ударила батарея 122-миллиметровых гаубиц.
Одни танки горели, другие вертелись юлой на одном месте, третьи, потеряв подвижность, вели огонь из пулеметов. В стереотрубу хорошо были видны результаты действия нашей артиллерии. Вот уже подбито и подожжено пять... семь... десять танков. А до переднего края нашей обороны — рукой подать. Автоматчики врага, лихо бежавшие к позиции гореловского полка, не выдержали. Их стройные цепи сломались, рассеялись. Поле покрылось серыми бугорками трупов — этим уже ничего не было нужно. Остальные залегли. Счастливчики спасались в воронках, а те, кому не повезло, изо всех сил работали лопатой, пытаясь как можно скорее зарыться в землю. События продолжали развиваться.
За первой цепью из пыли и дыма появилась вторая. Но и она не в силах была преодолеть заградительный огонь артиллерии, минометов, пулеметов. Однако нужно отдать должное и врагу: огонь со стороны залегших цепей был очень сильный. Гитлеровцы умели биться до конца. Но и это не помогло им.
На опушке подлеска ждали команды капитана Горелова 10 танков — все, чем располагал полк, и рота стрелков-танкистов под командованием старшего лейтенанта Леонида Иванищева. Политруком в ней был любимец полка Владимир Петренко.