За каждую пядь земли...

Калядин Иван Семенович

— Откуда берут — это понятно не только нам с вами. Зря, что ли, работает на них вся промышленность Европы!.. Но неисчерпаемых запасов не существует... А вот сводка, которую вы показали, радует меня.

Да и как было не радоваться! Только за истекшие сутки войска корпуса уничтожили несколько десятков вражеских танков, более 30 орудий и около двух полков пехоты, потеряв при этом 41 танк (главным образом из числа БТ и Т-26) и около 200 бойцов и командиров убитыми и ранеными.

— А как, Кузьма Демьянович, ты оцениваешь обстановку, наш контрудар? — поинтересовался я, зная высокую компетентность в военном деле нашего начальника штаба.

— Неофициально? Не имея полных данных, я ведь могу ошибиться.

— Что за вопрос. В данный момент

меня интересует твое сугубо личное мнение. Я ведь тоже много думаю, пытаюсь осмыслить происходящее. Потому и задал вопрос.

Развернув на столе рабочую карту, Девятов взял в руки карандаш и стал выкладывать свои соображения. Он считал, что наш контрудар не привел к желаемому результату — к разгрому 1-й танковой группы фон Клейста потому, что недостаточно был подготовлен. В результате удары наносились, как говорится, не кулаком, а растопыренными пальцами.

— Обрати внимание, Иван Семенович, на такую особенность, — водя карандашом по карте, сказал он. — 8-й мехкорпус контратаковал в двух расходящихся направлениях: на Радехов — одной группой, а на Дубно — другой. Силы самого мощного нашего корпуса, полностью вооруженного танками Т-34 и КВ, по сути дела, были раздроблены. Наши с Рокоссовским корпуса тоже били в разные точки. А вся беда в том, что на подготовку этой операции было отпущено слишком мало времени. Вот и получилось, что действия всех стрелковых и механизированных корпусов, принимавших участие в контрударе, по существу, не были согласованы, единое управление ими не осуществлялось... Суди сам, я, как начальник штаба корпуса, не получил за истекшие сутки ни одной директивы, [71] ни одного указания, хотя нужда в них была, и немалая. Устойчивая связь со штабом армии, а также между действующими корпусами не была обеспечена в полной мере. А потому каждый действовал сам по себе. Нужен пример? Пожалуйста. Наш корпус, группа Попеля и 36-й стрелковый корпус Сысоева с трех сторон ворвались на окраину Дубно. Ворваться-то ворвались, а завершить операцию по освобождению города не смогли. Не говорю уж о полном господстве вражеской авиации над районами боевых действий...

— Кузьма Демьянович, твое мнение известно комкору?

— Конечно. Все это мы обсуждали в твое отсутствие. Более того, наши взгляды полностью совпадают. Час назад генерал высказал их командарму.

— И как он реагировал?

— Выслушал очень внимательно. А ответил так: «Во многом вы, товарищи, безусловно, правы. Эти недостатки мы тоже видим. Но контрудар показал и другое: войска Красной Армии умеют воевать и побеждать даже такого сильного врага, каким является германский вермахт. Мы разгромили несколько его соединений. Но наша беда, вы это тоже подметили, в том, что не хватает авиации, мало хороших современных танков, а у меня, командарма, совершенно нет резервов. Они на подходе, но пока их нет. У генерала Кирпоноса с этим делом тоже не лучше. Потому и отводим войска, уплотняемся, чтобы высвободить несколько дивизий и получить возможность бросать их туда, где нужен перевес в силах...»

За пологом палатки послышался шум приближающегося автомобиля. Машина остановилась, захлопали дверцы, раздался бас Николая Владимировича Фекленко:

— Девятов у себя?

— Так точно, товарищ генерал, — послышался голос майора Казакова. — Полковой комиссар тоже здесь, у него.

— Вот и чудесно. Все в сборе. Обговорим задачи... [72]

На промежуточных рубежах

Отход

На правом фланге нашего корпуса в полосе действий 40-й танковой дивизии и вдоль всего фронта 9-го механизированного отход начался утром 27 июня. Жизнь показала, что сделано это было весьма своевременно. Несмотря на наши успешные действия, противник, собрав силы, одновременно ударил мощными танковыми клиньями в стыки дивизий и корпусов 5-й армии в общем направлении на город Ровно и со стороны Луцка, и со стороны Дубно. В этой ситуации у командарма не могло быть иного решения.

И все же не просто было убедить

бойцов, а нередко даже и командиров в необходимости отхода. Многие никак не могли смириться с тем, что мы должны свернуться в колонны и отступать, оставляя отвоеванную родную землю, с которой сумели выбить врага. Помню, кто-то из артиллеристов даже спросил меня: «А может, это вредительство, товарищ полковой комиссар?..»

Тревога воина не удивила меня. Гитлеровцы не только совершали диверсии чисто военного характера, но и усиленно распространяли через своих агентов, одетых порой в форму командиров и политработников Красной Армии, слухи о предательстве вышестоящих командиров и комиссаров. Враг не брезговал самыми гнусными средствами, чтобы подорвать боевой дух личного состава частей и подразделений, снизить их боеспособность, вызвать недоверие к своим командирам, к родной Коммунистической партии, к Советскому правительству. Особой атаке со стороны фашистской подпольной и открытой (листовки, радиопередачи) пропаганды подвергался политсостав, комиссары: так и только так называли [73] нас, политработников, фашисты с первого дня войны.

Но, несмотря на оголтелую вражескую агитацию, боевой дух войск оставался высоким. Ложь, которую распространяли агенты противника, находила благоприятную почву лишь среди маловеров, трусов и предателей, затесавшихся в ряды Красной Армии. Но таких были считанные единицы. Никаким влиянием в коллективах они не пользовались, а их попытки повторять провокационные измышления вражеской пропаганды и распространять провокационные слухи тут же решительно пресекали сами бойцы и командиры.

Однако отходили все мы с тяжелым сердцем. Понимали, что надо, что иначе нельзя, что это ненадолго, что скоро остановимся, соберемся с силами и вновь ударим по врагу, вышвырнем его за пределы наших границ. И все же болезненно переживали происходящее.

В середине дня мы с комкором Фекленко, остановив свои машины у обочины шоссе, наблюдали за колонной мотострелкового полка 43-й танковой дивизии. И вдруг оба увидели мчавшуюся навстречу общему потоку эмку. Я подумал было, что к нам спешит кто-нибудь из армейского или фронтового начальства, ан нет. Машина остановилась рядом с нами, и из нее вышел полковой комиссар А. К. Погосов.

— Куда это ты мчишься на всех парах, Артем Карпович? — спрашивает комкор.

— К себе в дивизию, товарищ генерал.

— А где был?

— На армейском складе боеприпасов. Пришлось переругаться с артснабженцами из-за бронебойных снарядов. Просто безобразие какое-то: в стрелковые корпуса прут одни бронебойные, а нам — осколочно-фугасные. — Погосов довольно усмехнулся: — Я все же привел их в чувство. За мной идет целая колонна автомашин со снарядами.

— А ты знаешь, что мы отходим по приказу командарма на новый оборонительный рубеж?

Лицо Артема Карповича вытянулось.

— Как это «отходим»? — растерянно спросил он. — Только что с таким успехом наступали, а теперь... Прошу прощения, но я этого никак не возьму в толк...

— Необходимо, Артем Карпович. Необходимо, — задумчиво произнес Фекленко. — А ты молодец, комиссар. Снаряды, [74] да еще бронебойные, нам понадобятся, и очень скоро. Надо только быстрее распределить и развезти их по частям. Ты уж, Артем Карпович, доведи это дело до конца и проследи, чтобы корпусные артснабженцы не обижали артиллеристов, особенно полковые батареи мотострелков. А теперь заворачивай свою машину, там, ближе к противнику, движутся только подразделения прикрытия...

Мы с комкором объехали за два-три часа почти все танковые и мотострелковые полки обеих дивизий. Отход на новый рубеж шел всюду организованно, планомерно, под прикрытием сильных арьергардов, включавших в себя в основном танковые подразделения, усиленные противотанковыми, пушечными и гаубичными батареями. В арьергарде каждой дивизии находился на бронемашине БА-10 командир батареи или дивизиона с рацией, который имел право вызвать огонь всех расположенных на позициях подразделений дивизионной артиллерийской группы.