За Дунаем
Шрифт:
Задув лучину, старуха сидела у очага и слушала, как стонала во сне ее Ханифа. Проснулся Ацамаз, и Борхан сунула ему в рот кусочек свежего сыра.
Старуха знала о домогательствах Арчила. Ханифа ничего не скрыла от нее. О, Борхан готова была покончить разом и с дочерью, и с собой, но думала о внуке.
Давно уже Борхан не показывалась на улице. Разве когда кто-то умирал, она ходила в дом покойника выплакать свое горе.
Утром Ацамаз проснулся раньше обычного, видно, почувствовал присутствие матери, громко лопотал, размахивал ручонками.
— Ишь, до чего окаменело твое сердце, своего ребенка не хочешь приласкать,— мать горестно вздохнула.— Иди, побойся бога.
Обхватив люльку, Ханифа тихо плакала. Борхан подошла к ней и спросила:
— Как будем жить?
Вытерла слезы Ханифа, взглянула на мать открытым взглядом и сказала четко, твердо:
— Между нами ничего не было!
И мать, и дочь поняли, что говорят об этом в последний раз, и у обеих стало легче на душе.
36
Нога быстро зажила благодаря Иванне: девушка прислала с Марией сухую траву и велела посыпать на рану. Вскоре Бабу смог ходить вокруг палатки. Ему сказали, чтобы он готовился к отправке домой. Но Бабу твердо решил остаться в Болгарии. «К кому мне ехать? Где у меня дом? Нет, в Осетию я больше не вернусь. Была бы у меня еще земля, скот, а то одна сакля. Здесь тоже люди, как-нибудь проживу, вышла бы за меня Иванна. Эх, когда я ее увижу? — рассуждал Бабу и незаметно для себя впервые стал спокойно рассматривать руку.—Двух пальцев недостает... Ничего, другие без рук и ног живут».
Устроившись за палаткой, урядник, прищурив глаза, подставил лицо солнцу и тихо замурлыкал под нос. Здесь его и застали Фацбай с Хорановым. Бабу не слышал их шагов.
— Греешься на солнце? — Фацбай засмеялся.
Ох, как ему обрадовался Бабу!
— Гостей разучился встречать,— Хоранов широко улыбнулся.
Обнялись друзья, потом, немного смутившись за свою минутную слабость, постояли молча.
— Ладно, в другой раз будет нам шашлык... Смотрю на тебя и радуюсь, да ты же молодец? — Хоранов оглядел Бабу.
Тот сдержанно улыбнулся.
— Прощаться приехали,— Фацбай шел, временами ударяя кнутом по ногам.— Уезжаем.
Слева от него шел Бабу.
— Куда? На Кавказ?
— На Шипку...
— На Шипку? — Бабу остановился, вцепился в плечо Фацбая.— Ты за мной пришел?
Что мог ответить Фацбай? Ему самому очень хотелось взять с собой Бабу, но, видно, расставались они надолго.
Разжались цепкие руки Бабу, потускнел взгляд, и голову он опустил ниже, будто сосредоточенно рассматривал что-то под ногами. Друзья понимали его состояние, но чем они могли помочь ему?
— Ну, давай прощаться,— нарушил тягостное молчание Хоранов, он остановился, выжидательно посмотрел на друга.— Ничего, война скоро кончится, и жди нас в гостях у себя дома,— бодро сказал хорунжий.— Коня твоего пригнали, стоит в конюшне. Ох и конь!
Тягостным было расставание друзей. Фацбай и Хоранов торопились, чувствуя, что всколыхнули душу Бабу. Он смотрел вслед
А вечером хирург объявил, чтобы раненые, которым предстоит отправка на родину, на рассвете были на ногах. У кого есть кони, поедут верхом, а пеших устроят на обоз до Систова.
Дождавшись темноты, Бабу оседлал коня и поскакал по дороге к Плевне. Застоявшийся конь шел галопом.
Нашел Бабу бивуак бригады, разыскал дивизион, без труда отыскал палатку ротмистра Есиева, доложил ему:
— Прибыл... Никуда я не поеду и все,— голос Бабу сорвался.
— Тсс! Не ори, ты же не в горах. Тебя списали, понятно? Радуйся, что остался жив. Деньги ты накопил, дома на них хорошо устроишься,— увещевал ротмистр.
Но Бабу наотрез отказался.
— Не поеду!
— А что будешь делать?
— Дождусь, пока кончится война, и вернусь вместе с дивизионом.
Есиев уже знал о намерении разведчика жениться на болгарке и, подумав, согласился:
— Ну, ладно, оставайся... Но в дивизионе тебе нельзя быть, черт возьми.
— Ничего, я найду себе место... Зембатов знает, где меня искать,— Бабу сдвинул шапку на бок.— Даже искать не надо, сам появлюсь, когда будет нужно.
— Нет, так нельзя, Бабу, я командир дивизиона и меня спросят.
— Ладно, скажу тебе,— Бабу приблизился к командиру дивизиона.— Буду жить у моего друга-болгарина, у Христо!
— A-а,— протянул Есиев, а про себя подумал: «Не хочет расстаться с ней».
— Поеду, нечего мне здесь делать,— Бабу вышел из палатки, вскочил в седло и тронул коня.
Ротмистр послал за. подпоручиком Зембатовым, и когда тот явился, сказал ему:
— Кониев приезжал...
— Бабу? Где же он?
— Уехал...
— Куда?
— К болгарину...
— Так я и знал! Ну, ладно, бог с ним...
Приезд Бабу был таким неожиданным, что Петр от счастья бесцельно носился по дому. Мария смотрела на него с улыбкой и тоже радовалась. А Бабу сидел перед очагом и курил.
— Послушай, Бабу, скоро кончится война? Ты ничего не слышал от своих генералов? — Петр остановился перед гостем.
— Мне до генералов так же далеко, как тебе до бога,— Бабу сильно затянулся и задержал дыхание.
— Гм! Если дело и дальше так пойдет, то турки не выдержат... Я никогда не воевал, но сердцу своему очень верю. Послушай, Бабу, а русские не могут сейчас заключить с турками мир? А?
— Нет, что ты!
— Я тоже так думаю. Нам самим их никогда не одолеть. Это я точно знаю! Ты скажи своим генералам, пусть они сильнее бьют их.
— Скажу, только не скоро,— проговорил Бабу и стал выбивать трубку о каблук.
— Как так? — старик наклонился к Бабу.— Разве ты списан?
Бабу поднял беспалую руку на уровень лица:
— Вот, видишь?
— Не горюй... Ты голову береги. Еще ноги человеку очень нужны. Куда без них? Значит, тебя списали? Христо говорил о тебе... Так, так... Ну и как теперь, домой поедешь? — старик оглянулся на Марию, стоявшую в дверях.