За чертой

Рафальский Сергей Милич

4

Песня поэта, Солнце и лето — Все это бредни, вздор. День ото дня Сатанинский Хор, День ото дня труд крут. Эй, не робей, Подтянись. Бей, молот, бей. Колес подгоняй рысь. И ты помогай, Огонь-Чародей, — Разъединяй и сливай, Раскаливай — Палевый, Красный! Не ты ли приял от купели мир бренный и все же прекрасный? Не ты ли в планетной метели Невестную Землю вознес Росами роз, Громом колес, Мыслью рос? Взойдет, наливается, зреет — и сыплется зернами плод, И вновь прорастет и созреет — — таков Человеческий род… Закон примиренья — Закон

постоянства… Эй, Чародей, повели Зерна Земли Сеять в пространстве.

5

Даже на крышах — с бою места. Каждому жаль происшествие скомкать… Блещет на солнце алмазная сталь. Речи, приветы и киносъемка. Семь стариков… Победят старики — К звездной пристани первый корабль. Шагами мгновений веков шаги… Пора! Курс на неведомый порт. Мистер Форд! На рукоятке немеет рука, Стрелка торопит — «…12…20…» Идет жена бледна и тонка, Идет, споткнулась — — с живым прощаться… Нет и не будет роднее уст — Мир сиротеет в их теплой боли… Припал, оторвался — — и сразу пуст, Только сгусток тяжелой воли. Падает люк — Мертвый звук, Мертвую память долой с плеча И до отказа рычаг… Гром в гром, В небо огнем, Дымом в небе — Был, как не был… Только родные глаза еще плачут, Только шляпы кружат и скачут. Стекла выплюнул ближний дом…

6

В ущельи метель, туман, Выше метелей — Монблан, Выше гор человечья рука Сталь и камень вкопала в снега. Стучит механизм, вращается свод. Окуляр за планетой идет. Жадные очи вперила Земля В чужие поля. День за днем — Ночь, рассвет — Сигнала огнем Нет. Треск искр — «…Всем…Всем… По-прежнему диск Нем…»

7

Собираются семь стариков. Снова семь односложных слов. Трещит телеграф, хрипит телефон — Город покорен — — таков закон. Лоб разбит — ни на пядь Нельзя отступать. Вдове обеспечен текущий счет, Сначала весь ход работ, В пляске молота бубен сталь — Новой жертвы Земле не жаль — Другая жена просыпается в три, и четыре, и пять И ей скоро мужа на смерть провожать! Новый мистер упрям, как бес, Проверяет прорыв небес. Ищет неверный ход Плохую ступень… Так мысль кует и молот кует. Бьет — кует Звено и звено… Все равно — через день, через год — Победит «Планетарит»! Если живым запретила твердь — Победит через смерть! Пусть Форд, летя в бесконечность, гниет — Он все же летит вперед, И, что бы ни встретил на этом пути, Зерну суждено прорасти. Когда стальной разобьется гроб, В гниющем мозгу будет жить микроб — Он, как семя, земле и воде На еще голубой звезде. Века сотворят из чудес чудеса — Откроются в мир человечьи глаза, Откроется в мир человечья мечта. И вновь повлечет высота! Только жизнь для всего и над всем Всех планет и времен Вифлеем! Все земное когда-то умрет, Не умрет Человеческий Род, Ибо в нем изначала скрыт «Планетарит». 1925 «Воля России». 1925. № 11

СТИХИ 1927–1966

Пролог

…«Двух станов не боец, а только гость случайный».

Никак, никогда и нигде не старался я вспомнить песню, с которой общеизвестный Ангел нес меня с неба на землю. Быть может, он вовсе не пел, а думал: «Как интересно родиться!» — Быть может, он — это я: дух нерожденный вернулся на небо, а он воплотился ночью осенней в семье священника на Волыни. И стал жить совершенно, как все… И только дикое свойство всегда оставаться самим собой помешало ему преуспеть

на планете… Когда-нибудь срок свершится — в день страшный и величавый он с телом разъединится и возвратится в Сиянья и Славы и затоскует, святея, о плоти греховной, делах и затеях, о кроткой, простой, как улыбка, природе, о тихих полях под закатом махровым, о грусти и удали скифской запевки, что в весеннем ярясь хороводе, на пригорке под милым селом Холоневом заводили горячие девки.

Матросы

В срамном притоне пьяные матросы от смеха плачут, глядя сквозь стекло, как тощий ослик тучной негритянке огромный хрящ вставляет под живот. А юнга видит нимб златоволосый, глаза сирены, сказочную плоть богатой и надменной англичанки, что никогда не смотрит на него. Когда выходят — дымный воздух розов, в заре звезда еще совсем живая, как будто Вечный, небо закрывая, сквозь ставни Рая смотрит на матросов и в чепухе земной благословляет то, что один, быть может, понимает…

Павлин

Покрыв обноском бывшей зелени холмов осенние бока, день, айсбергом иного времени, плывет, качаясь в облаках. Дождь каплет вяло, неустойчиво. Перестает. Не знает сам. И рыщет смерть вслед гона гончего по переселкам и межам. А заяц, ушки намакушкены, под кочкой, притаясь, лежит, и золотая осень Пушкина его никак не ублажит и не утешит, что с дыханием с востока веющим слегка, в глухой истоме увядания на дно немого ручейка, морозные почуяв лезвия, кровоточат листы осин… …Но вот озябшим мелколесием проходит чуткий господин, и ложь манерная поэзии хвост распускает, как павлин.

Маргарита

Лакеям снятся — леди и принцессы, во сне девчонок хрыч горбатый видит, тяжелый хам — мещанство ненавидит, а греховодник — не пропустит мессы… Но прямо в цель бьет ум лукавый Беса. Он знает, кто в какой достойной свите, кто служит Астарот, а кто — Киприде, из-за деревьев кто не видит леса… И вот — без отблесков и ада, и эдема здоровье глупости и кротость доброты, а тело крепкое — не мясо для гарема, не тема пресная музейной наготы, в снопах волос — ржаной мужицкий август… …«Она вам нравится, любезный доктор Фауст?»

Розы

«Как хороши, как свежи были розы…»

Растерянный и опустевший сад под низким небом в облачном заторе. Кроваво-красные, как мясо — на заборе Развесил листья вялый виноград — как будто лета неостывший труп здесь растерзали ранние морозы… И ты сказала поутру, едва удерживая слезы: «Ах, не к добру! Нет, не к добру так доцветали наши розы!» — И вспомнились иные дни, иные грани жизни сирой — снега, вечерние огни над нашей Северной Пальмирой. А вне утех ее блажных, как небо без конца, без края, в глубокой мгле морозной тишины чего-то ожидая, что-то зная, о чем-то смутно, смутно вспоминая, недвижная, глухонемая, спала она — страна родная. Казалось — не подымет век! Пока мужичий сон ей снится, серебряный дворянский век беспечно доживет Столица. Пришелся он не ко двору нам, скифам, грубым, плосконосым. — Нет, не к добру, ах, не к добру так доцветали эти розы!

Желтоглазый

На пустыре мороз колючей, палючей солнце, ветер злей. Там пенится бурдой вонючей, средь искалеченных вещей, как бы зачумленный ручей. Но среди гнили и проказы на опозоренной земле цветок раскрылся желтоглазый в тепле весеннем осмелев. Такой чудесно непреклонный, на гадком мусорном горбе он подымает лист зеленый, как вызов миру и судьбе, как зов к надежде и борьбе. Так ты, в чистилище унылом, где измельчало все, что было крупным, где от стихов разит душистым мылом, а от людей — распадом трупным, кривым судом, чужим грехом придавлен, как обвалом горным, могильным выходцам тлетворным твердишь упрямо о живом…