Z.O.N.A. АТРИум
Шрифт:
Понял это и Егор, а потому немного отстранился, пропустил ее вперед, так чтобы она шла вслед за кэпом, а сам поравнялся с замыкающим Женькой.
– Ты что, и вправду фашист? – поинтересовался он у пулеметчика, взглянув на его затылок, словно желая убедиться, что свастика на прежнем месте. – Атри для славян и все такое, да?
Женька замедлил ход, повернулся лицом к Кудеснику, и по его кислому выражению Егор понял, что он далеко не первый, кто об этом спрашивает.
– Свастика – это символ, который существовал задолго до рождения Гитлера, – объяснил он. – А если тебя волнует, исповедую ли я фашизм, то ни хрена. Уже.
– Тогда зачем?..
– Эхо
– Молодости? Да тебе сколько лет-то? Восемнадцать хоть есть?
– В восемнадцать я уже тут вовсю уран долбил, – нахмурился Женька. – Приговоренный к семи годам «строгача». Детдомовский я, к тому же сбежавший, потому сюда и сослали. А до того со «скинами» с двенадцати лет маялся, оттуда и эхо, понял?
Егору показалось, что этот ответ у Женьки был приготовлен заранее. Как запись на автоответчике под соответствующей кнопкой. Нажимаешь «1» – говорит о молодости, нажмешь «2» – будет рассказывать дальше, диез – вернется к предыдущему меню.
– Из-за них тебе влепили «семерку», верно? – спросил Кудесник, наперед зная, что Женя ожидает этого вопроса.
– Да, за соучастие. Но, знаешь, пусть у меня больше никогда не будет шанса выбраться на Большую землю, я ни о чем не жалею. И если б мне вернуться в то время, я сделал бы все так же.
– Но ты сказал, что уже не исповедуешь фашизм.
– Это я здесь не исповедую, разве что к этим узкоглазым немного, а окажись я снова в Питере… Да и фашизм здесь, по большому счету, ни при чем. Старые, проверенные и в драках, и по мусорской друзья, как я мог бы оставить их? А когда ты с ними, то азер или узкоглазый, хочешь ты этого или нет, по умолчанию становится твоей целью. С волками быть… ну, ты сам знаешь.
– А с остальными твоими друзьями, кого осудили, что? Они ведь сюда не попали? – поинтересовался Егор.
– Как они могли сюда попасть? У них ведь родители были или родственники, а таких сюда не берут. Они на обычных зонах, кто отсидел, а кто еще парится – семь лет-то еще не миновало.
– Ну, а в команду к кэпу как угораздило?
– Не уверен, что кэп хотел бы, чтоб я об этом болтал, – понизил голос Женька, хотя Федоту и остальным, порядком от них оторвавшимся, их разговор вряд ли мог быть слышен. – Да ты и сам уже мог догадаться: он – капитан внутренних войск, Федька – сержант из его взвода, а я – беженец, которому надоело долбать камни и за которым, – он посмотрел на идущих впереди кэпа и бывшего сержанта, улыбнулся, – они вышли на поиски…
– Эй. – Кэп отделился от строя, упер свободную руку в бок. – Подтягивайтесь там. Фаш, бродя, не отстаем.
Догнав остальных, Кудесник и Женька дальше пошли молча, сосредоточившись на шелесте зарослей, прислушиваясь к свистящим звукам ветра. Где-то вдали, в глубине хвойника, перекрикивались между собой птицы-атрийки, видимо сообщая друг другу о появившихся на пустынной дороге людях. Но эта новость, видать, была им не сильно интересна, поскольку кричали они протяжно, лениво, как сообщают друг другу о погоде соседи по площадке, ожидая лифта. А для опытных бродяг это, несомненно, тоже был знак – раз атрийки «беседуют» о своих птичьих делах так, будто их кто-то вынуждает это делать, значит, на этом участке все спокойно. Хотели они этого или нет, но птицы в Атри хорошо справлялись с ролью информаторов и секретных агентов в одном лице. Потому что они не беспокоились при виде людей и, наоборот, реагировали возбужденным криком или резко порхали со своих мест, когда в округе появлялся зверь. Очень жаль, что в Атри птиц не так много.
Прибавив
Егору показалось, что сзади кто-то прыснул со смеха. Когда же он оглянулся, то Федя и Женька шли как пионеры, гордо вскинув подбородки и несокрушимо всматриваясь вдаль.
– Ну чего ты злишься-то? – обойдя девушку с другой стороны, наклонился к ней Звягинцев. – Что ты хотела, чтобы я сделал? Отпустил его?
– Нет, ты все правильно сделал, – устремив взгляд вперед, ответила Лена. – Мне просто не понять, почему люди, в которых хоть изредка мелькает что-то человеческое, обязательно должны умирать как подонки.
– Эй, эй, – услышав Ленины слова, оглянулся кэп, – поосторожней там. У нас что, по-твоему, не мелькает что-то человеческое? Мы что, совершили по отношению к вам бесчеловечный поступок?
– Но вы еще и не умираете, – так и не поняв, что это была шутка, отрезала Лена.
– Хм. – Кэп ухмыльнулся. – А она у тебя ничего, бойкая. Где отхватил?
– Ты бы там точно искать не стал, – ответил Кудесник.
– Я понимаю, что это не мое дело, но все-таки меня разбирает любопытство, – сощурился кэп. – В каких краях водятся такие львята?
Кудесник посмотрел на Лену, прежде чем ответить, но ее, казалось, совершенно не беспокоила начатая мужчинами тема.
– В двести пятнадцатом квадрате, – ответил он.
Кэп призадумался:
– Шутишь, бродя? В двести пятнадцатом одни болота, там никто не живет. – Он, приглядевшись к выглядывающей из бушлата защитке, заметил в складках рукавов и капюшона засохшую грязь, оставшуюся после ныряний в затопленный вертолет, и сам себе ответил: – Похоже, не шутишь.
Звягинцев взглянул на КИП, снятый с руки молодого «монгола», павшего в бою с наемниками одним из первых. Стекло экрана еще не было поцарапано, надписи над кнопками не стерлись, и пахнул он еще новыми микросхемами, а не порохом и засохшей кровью. Благо Кудеснику было из чего выбирать, поэтому он взял себе самый новый, чистый, не имеющий «прописки» и, стало быть, идентификации в сети КИП. Никто не мог знать, кому он принадлежит сейчас, вместо имени владельца у него светлела лишь пустая полоса.
Звягинцев на мгновенье задумался: а что произойдет, если он сейчас пропишет в пустом поле свой ник? «Ну и пусть, что ордынцевские хакеры меня тут же вычислят, – размышлял он. – Пусть присылают еще отряд. А за ним еще. Пусть присылают до тех пор, пока в Ордынце не останется только хан и женщины».
Причина, по которой он так осмелел, была ясна. Он не помнил, что с ним происходило в номере «Трех братьев» до того момента, пока не увидел перед собой Лену. Он был, естественно, вне себя и после, когда руки и губы все делали сами, не особо прислушиваясь к его мнению, но все, что случилось с ним прежде, находилось за пределами его памяти и восприятия. Он понимал лишь одно: с ним что-что творится. Ведь это ненормально, когда раны сами по себе сходят с тела, забирая с собой боль и немощь. Но это с ним произошло. Это было. Е-боец, сшибающий головы, как мячи, вне всякого сомнения, поломал бы Егору все кости, если бы Егор был нормален в привычном понимании этого слова. И пускай, черт побери, выявленные бродягой возможности его тела и разума в какой-то степени были пугающими, но гораздо больше они придавали ему уверенности.