Z — значит Зельда
Шрифт:
— И простить меня, — добавлял Скотт, но я знала, что в глубине души он доволен. Без Коула он был единственной звездой вечера.
Коктейли по рецептам Джеральда здорово помогали нам в этой игре, которую Линда назвала «Интеллектуальные куплеты». Джеральд разливал напитки, а Скотт заставлял участников выдумывать все более необычные рифмы. Затем, когда наше воображение наконец-то пасовало, Скотт выбирал кого-то из участников для игры в «Двадцать вопросов» — хотя бывало, мы выпивали достаточно, чтобы вопросов становилось куда больше двадцати,
Сейчас Сара села напротив Джеральда и сказала:
— Мы не увидим наших друзей еще долгие месяцы.
Справа от нее Дик Майерс потянулся к сидящему рядом Скотту и хлопнул его по спине.
— Остается только надеяться.
— Я исчерпал ваши таланты? — спросил Скотт.
— Скорее, их терпение, — ласково поправила я.
— Когда он исчерпает ваше, — произнес мне Пабло с чудовищным акцентом, — вы должны приехать в mi estudio еп Paris, si? И там я буду утомлять вас искусством.
Сара накрыла мою ладонь своей:
— Обязательно съездите к нему. И в студию к Джеральду тоже. Но первым делом познакомьтесь с искусством Рима, а потом сможете задать Джеральду и Пабло все вопросы, которые у вас появятся. Лучших наставников в области искусства не найти.
Я стояла перед храмом Весты, когда впервые ощутила эту боль — странное покалывание где-то внизу таза, около правого бедра. У женщин часто случаются подобные боли, так что я не обратила особого внимания, и боль ушла — на некоторое время. Тем же вечером она вернулась и усилилась. Затем исчезла и не давала о себе знать несколько дней, прежде чем появиться снова.
Недомогание продолжалось пять недель. Иногда я чувствовала себя плохо, но не настолько, чтобы слечь, и мы выходили в свет. В то время мы общались с членами труппы и постановочной группы «Бен-Гура» — кто знает, как Скотт свел с ними знакомство? Нас постоянно представляли кому-нибудь, у чьего знакомого был знакомый, чей муж или брат или закадычный друг связан с кем-то или чем-то, с чем нам просто необходимо было познакомиться. Это происходило так часто, что я перестала обращать внимание на связи и думала только о конечном результате.
Слишком часто я стала проводить по полдня, скрючившись в постели, будто любовника сжимая бедрами грелку. Если вы думаете, что виной всему беременность, то мы с вами заблуждались вместе. Однажды декабрьским вечером, когда Скотт привел Скотти, чтобы почитать со мной в постели, он обнаружил меня сложившейся пополам от боли такой сильной, что я бы с радостью променяла ее на роды, на ампутацию, на что угодно, лишь бы избавиться от этого чудовищного горящего шара у меня в животе. Все предметы в поле зрения будто были очерчены белым.
— Забери ее и вызови врача, — выдохнула я.
Когда Скотт схватил Скотти поперек живота и потащил прочь, она не сопротивлялась,
— Пока, мамочка! — крикнула она. Я слышала, как дочка смеется в соседней комнате. — Давай полетаем, папочка! Я хочу летать!
Итальянский доктор, который приехал час спустя, не говорил по-английски, а французским владел не лучше меня. Он осмотрел мой рот, нос и глаза, прижал стетоскоп к моему животу, щупал и надавливал, спрашивая: «Ici? Ici?»Я в ответ либо вздрагивала, либо нет. Когда закончил, его лицо было мрачным, а тон серьезным, когда он по-французски вынес заключение.
Скотт на другой стороне кровати, казалось, был в панике:
— Что он говорит?
Я сказала доктору:
— Да. Oui. Мне все равно, что вы должны сделать, только пусть это прекратится.
— L’hopital Murphy, — сказал он Скотту, доставая из портфеля шприц и иглу. — Maintenant. Comprenez-vous?
— Зельда, что, во имя всего святого, он говорит? При чем тут Мерфи?
Я поморщилась, когда игла вошла мне в бедро — боль была едва ощутимой и желанной, потому что через несколько мгновений она принесла в мою кровь что-то волшебное, позволившее мне разжать зубы и перевести дыхание.
— Он думает, у меня в трубке шарик, который придется вырезать ножом. В больнице Мерфи хорошие ножи, так что мы поедем туда.
— Что? — Глаза у Скотта распахнулись, и он дернулся, как испуганная лошадь.
— Киста, — объяснила я, обретя способность переводить дальше, пока лекарство заглушало боль. Белая муть потихоньку уходила из поля зрения. — Думаю, в яичнике.
Боль все утихала, и я снова могла вдохнуть.
Я оптимистично спросила доктора:
— Mais c’est bon un peu; est que l’hopital necessaire vrai? — имея в виду: «Мне уже лучше, обязательно ехать в больницу?»
Доктор нахмурился и выдал целую руладу итальянских ругательств — по крайней мере, так это звучало. Потом произнес по-французски:
— Allez ou mourir.
Езжайте, или умрете.
Операция все же пугала меня чуть меньше, чем смерть, и я поехала.
После боль не столько ушла, сколько приглушилась и изменила свойство. Восстанавливаясь, вначале в больничной палате, а потом в нашем отеле, я и себя чувствовала выцветшей и совсем другой. Я почти никогда не болела, и такое поведение организма казалось предательством.
Доктор не смог поручиться ни по-итальянски, ни по-французски, ни по-английски, что теперь, когда у меня остался всего один яичник, я смогу еще забеременеть. Когда я перевела это Скотту, он обвиняюще воззрился на меня и спросил, могли ли «лекарства для женщин» быть причиной проблемы?
— Eh? Medicaments?
Я знала, о чем говорит Скотт, даже если доктор не понимал.
— Да… чтобы установить регулярный цикл, и все такое.
Доктор посмотрел на меня, ожидая перевода.