Z — значит Зельда
Шрифт:
— Критики — просто толпа кастратов, — заметил Хемингуэй. — Что за книга?
— «Великий Гэтсби». Это мой третий роман.
— Я слышал о нем только хорошее, — подал голос Паунд. — Все отлично. Высший класс.
— Никудышный из тебя врун, дружище. Нет, послушайте, — обратился Скотт к Хемингуэю. — Отзывы были самые разные… но постойте! — перебил он сам себя. — Хемингуэй! Банни Уилсон и Боб Макалмон столько о вас говорили, что я раздобыл ваши книги. Вы талант!
Хемингуэй кривовато улыбнулся и почесал затылок.
— Да? Спасибо. Я ушел
— Ах, тогда, несмотря на ваш талант, я готов вам посочувствовать. Работенка — дрянь.
— Как вы можете так говорить? Вы же знаменитость во всех отношениях. Сам я еще не читал ваши романы, но слышал о них предостаточно.
— Внимания мне не занимать, это правда. Но если вы задержитесь в этом проклятом деле, то увидите: из всего, что слышишь о себе, веришь только в дурное.
— Потому что они играют на ваших же страхах. — Хемингуэй ткнул Скотта пальцем в грудь. — И все же вы продолжаете писать, сталкиваетесь лицом к лицу со своими демонами, преодолеваете страх. На мой взгляд, это то, что делает вас правдивым и сильным, настоящим героем.
— Официант! — воскликнул Скотт, указывая на Хемингуэя. — Запишите выпивку этого парня на мой счет.
Скотт спросил Хемингуэя, откуда он родом, и когда тот рассказал про Чикаго и Мичиган, они пустились на все лады нахваливать детство и юность, проведенные на Среднем Западе. Скотт восторгался скромными музеями, библиотеками и концертами Сент-Пола, а Хемингуэй рисовал образы, уже знакомые нам по его рассказам: реки и леса, куда он уходил при первой же возможности улизнуть от своего многочисленного и не в меру активного семейства.
— Природа испытывает вас и, если сочла достойным, позволяет прожить еще один день.
Они пустились в обсуждение дичи, снаряжения и методов выживания. Хемингуэй, несомненно, был хорошо подкован в этой области и горел энтузиазмом. Индивидуальности ему не занимать. Он бил наповал, и легко можно было упустить момент, который я заметила еще в его произведениях: он слишком много усилий прикладывал, чтобы казаться настоящим мужчиной. И все же он был достаточно обаятелен, интересен и необычен, чтобы Скотт со своим безграничным любопытством попался на крючок.
Я оставила их за разговором и отправилась на поиски Паунда.
— Потанцуйте со мной?
— Тут нет оркестра. — Он засмеялся.
— Я буду напевать вам на ухо. Вам нравится вальс? Или, может быть, решитесь на танго?
— Напевайте, я последую за вами, — радостно согласился он.
— Я буду напевать, но если вы не хотите утратить свою мужественную репутацию в этом городе, то вести лучше вам.
Позднее тем же днем мы со Скоттом шли по Монпарнасу в «Бобино», где пел Жорж Гибур. В этом районе парижская жизнь била ключом — сумбурная, веселая, трагичная, пугающая, несущая надежды и разочарования. Мы брели вдоль кафе, переполненных мужчинами
Подбежали, протягивая руки, двое измазанных сажей мальчуганов в коротких штанишках. При их виде у меня сжалось сердце — почему они не дома в кроватках? Есть ли у них вообще дом? Есть ли детство? Они были достойны большего — такого же детства, как у Скотта или у меня, или даже у Хемингуэя с его нарочито мужским воспитанием. Чего угодно, только не жизни на улице.
Я вложила им в ладошки несколько монет.
— Этот Хемингуэй источает мужественность, да? — обратилась я к Скотту. — Все эти разговоры о рыбалке, охоте, свежевании пойманной дичи…
— Он охотник, такова уж его натура.
— Merci, madame! Merci, merci beaucoup, belle dame!
— De rien. Rentrer a la maison, aller au lit! — ответила я мальчуганам. Мы со Скоттом продолжали свой путь. — Знаю… Но я выросла среди парней, которые не понаслышке знали такую жизнь, и они не обсуждали целыми днями природу, не придавали ей романтический флер, на котором играет Уэм, или Хем, или как там его называют. Серьезно, он писатель, живущий в Париже, — вот кто он такой и ничем не отличается от других, от тебя.
— А знаешь, я никогда не рыбачил. Я не хотел говорить ему…
— Тебе бы совсем не понравилась рыбалка. Часами сидеть, скрючившись, в утлой лодочке или на каком-нибудь бревне или камне. И рыба дурно пахнет, и еще наживка…
— Похоже, это тебе рыбалка совсем не нравится. Думаю, он прав: есть что-то честное и благородное в том, чтобы вызвать природу на поединок.
— Он не упоминал о своей жене, пока я танцевала с Паундом?
— Осторожнее с ним, — предупредил Скотт.
— С кем, с Хемингуэем?
— С Паундом.
Я выпустила руку Скотта, чтобы сделать несколько пируэтов.
— Ему хватает чем заняться. К тому же я не люблю делиться.
— Жену Эрнеста зовут Хэдли, она из Сент-Луиса. И у них мальчик, кажется, ему сейчас восемнадцать месяцев. Помнишь, какой была Скотти в этом возрасте? Настоящий кругляшок! Не могу вспомнить, как ее называли Ринг и Эллис. Не тыковкой…
— Маленькая мисс Щечки. — Я перестала кружиться и снова пошла вровень с ним.
— Как? Нет. Не помню такого.
— Я удивлена, что ты хоть что-то помнишь из Грейт-Нека. Да и я сама тоже. А мне интересно вот что: какой женщине взбрело в голову связать свою судьбу с Уэмом?
— Ты же знаешь, некоторые, кто со мной знаком или хотя бы слышал обо мне, задаются тем же вопросом относительно тебя?
— Может быть, — согласилась я, переплетая наши пальцы. — Разница в том, что в тебе нет ни капли фальши.
— А в нем, думаешь, есть?
— Человек, который так часто говорит о подлинности, просто обязан быть насквозь фальшивым.