Южный Урал, № 12
Шрифт:
В тот же день, в который служебная почта донесла этот приказ до Увельки, новый секретарь райкома выехал в Челябинск. Пока черно-серая, сильно облинявшая «Эмка» тащилась по размякшей дороге в область, секретарь райкома успел основательно выспаться, выкурить пачку папирос и продумать добрый десяток очередных неотложных дел.
Придя в кабинет секретаря обкома, Николай Федорович не стал тратить времени на лишние разговоры и высказал свою просьбу:
— Приехал за Прекрасного заступаться. Помогите оставить его на месте.
Секретарь обкома
— Не криво ли начинаешь, Николай Федорович?
Секретарь убежденно покачал головой:
— Нет. Не криво.
Тогда секретарь обкома обошел стол, усадил нового районного работника в мягкое кресло, сел рядом и, в нетерпении постукивая пальцами по коленям, распорядился:
— Ну, выкладывай, что там у тебя, товарищ Соколов.
И секретарь райкома «стал выкладывать». Он рассказал, что знает Ивана Петровича давно, еще с тех пор, как тот под началом у него, Соколова, работал главным агрономом машинно-тракторной станции, как хорошо показал себя тогда этот молодой человек, как горел он на работе и как любили его люди машинно-тракторной станции за молодое это, святое это горение.
— Что же с ним случилось в Увельке? — не вытерпел секретарь обкома.
— Случилось то, — продолжал Соколов, — что часто случается с энергичными, но малоопытными работниками. Что бы поговорить руководителям района с новым директором станции: где был, что делал, как представляешь себе новое дело? Ничего этого не сделали. Уцепились за какую-то ошибку Прекрасного, наказали. Потом еще раз наказали. Наказали да еще предупредили: «Не дорожишь ты партбилетом, товарищ Прекрасный». Ну, и сбили человека, заставили за многие дела хвататься, ничего до конца не доводить, приказами сыпать.
Соколов помолчал.
— Я вины с Прекрасного не снимаю. Не ребенок, своя взрослая голова на плечах. Но я убежден: при поддержке Иван Петрович будет отлично работать.
И заключил:
— Я прошу оставить его на старом месте и считать, что я несу за Прекрасного прямую личную ответственность. Еще я могу твердо обещать: за год МТС уйдет из числа худших. Это пока на первое время.
Секретарь обкома долго молчал, стучал пальцами по коленям, изредка бросал внимательные взгляды на Соколова, курил.
И секретарь райкома видел: не легко его старшему товарищу вот так — быстро — решить этот запутанный вопрос. Увельская МТС — одна из крупных опорных баз государства в области. От ее работы, от энергии ее людей, от умения и способностей ее руководителей в немалой степени зависит исход сельскохозяйственных работ в одном из крупных хлебных районов Южного Урала. А Иван Петрович Прекрасный? Что он за руководитель? Может ли он круто повернуть дело, задушить, убить худую свою славу, разросшуюся в Увельке, стать государственным деятелем, каким и надлежит быть директору машинно-тракторной станции?
Секретарь райкома напряженно вглядывался в лицо человека, на плечах которого лежала немалая ответственность за
«Нет, не разрешит», — думал Соколов, наблюдая за секретарем обкома, курившим подряд уже третью папиросу.
— Ну, ладно, Николай Федорович, — наконец сказал тот, — верю я тебе и, значит, верю Прекрасному. Поезжай домой. Мы решим это дело.
О многом можно подумать за три часа, проведенных в пути. Соколова занимал только один вопрос: с чего начинать? О чем говорить с Иваном Петровичем? Как заставить человека поверить в свои силы после стольких неудач?
И стал в дороге Николай Федорович Соколов вспоминать свою жизнь, чтобы выбрать из этой жизни такие примеры, которые помогли бы ему разговаривать с Иваном Петровичем, помогли бы Ивану Петровичу избежать тех ошибок, которые допустил Соколов, и использовать те удачные формы работы с людьми, которые нашел Николай Федорович.
…В тяжелые военные годы работал Николай Федорович Соколов директором Полетаевской МТС Сосновского района. Был за плечами у директора немалый опыт руководства людьми, знал агроном Соколов землю, знал сельскохозяйственные машины, и все-таки тяжело шло у него на новом месте дело!
Почувствовал новый директор вскоре, что нету под ним твердой почвы, что вот он, директор, — это одно, а вот они, трактористы, — другое, и никакого коллектива, где все — за одного и один — за всех, где понимают друг друга с полуслова и дорожат общей честью и славой, вовсе и нет.
В чем дело? В чем?
Не спал по ночам Соколов, дымил папиросами, день за днем перебирал недолгую свою службу в Полетаевской МТС.
Вот давеча приходил бригадир Александр Константинович Воронков, просился:
— Пусти, Николай Федорович, на денек в деревню. Дома худо: жена больна, сена нет, дрова вышли.
Он, Соколов, отказал. Но ведь как отказал? Законно. Ну, в самом деле — на фронте и в тылу напряжение крайнее. Трактористы день и ночь в мастерской, девчонки да старики — чуть не главная сила. А тут бригадир опытнейший — на сутки из строя. А весна — вот она. Что тогда делать будем?
Спросил в заключение разговора самого Воронкова:
— Ну, как бы ты сам на моем месте поступил?
Александр Воронков, человек скромный и дисциплинированный, пожал плечами, сказал, глядя куда-то мимо директора:
— Вроде бы верно отказываешь, Николай Федорович.
«Ну, так прав я или не прав был? Спросить бы об этом у Ивана Петровича Прекрасного. Тряхнул бы головой он, наверное, и сказал:
— Конечно же прав, Николай Федорович!
Нет, не прав я был, Иван Петрович, и если бы ошибку эту не понял во-время, далеко зайти бы мог, туда же, примерно, куда ты, Иван Петрович, сейчас зашел».
В самом деле, вроде бы все верно: напряжение в стране крайнее. А тут личное дело поверх общего человек ставит. Конечно, отказать в просьбе надо.