Южный Урал, № 12
Шрифт:
Сегодня, придя на работу, он увидел в настольном календаре сокращенно написанное слово «конич.» и вызвал Волоокову.
— Я слушаю вас, Капитолина Кондратьевна.
Волоокова развернула массивную папку с надписью «Конички».
— Проблема коничек, Василий Павлович, над которой завод бился несколько лет, наконец, нами успешно решена.
— Так.
Волоокова встревожилась. За много лет привыкнув очень тонко улавливать настроение начальства, она догадалась по этому «так», что Шитов чем-то недоволен.
— На-днях мы закончили
— Так. — Шитов что-то записал в блокнот. — Каковы результаты?
— Результаты отличные, окалины почти нет.
— Мне кажется, вы преувеличиваете, — сухо сказал Шитов. — И преувеличиваете сильно.
Капитолина Кондратьевна, покрасневшая от возмущения, не успела ответить.
На тумбочке, рядом со столом Шитова, красноватым светом замигала лампочка селектора. Шитов повернул рычажок, и из репродуктора послышался хриплый и сердитый бас главного диспетчера завода:
— Василий Павлович, — сердито басил репродуктор, — что-то там опять твои инженеры нахудожничали в первом термическом.
— А что? — спокойно спросил Шитов.
— А то, — начинал повышать голос репродуктор, — что половина коничек осталась некаленой. Сорвали суточный график по всем сборочным цехам!
Репродуктор помолчал и уже более спокойно продолжал:
— Мне из цеха доносят, что там инженер Лаптев мудрит. Пришел ночью в цех, остановил печь и занимается экспериментами.
— Хорошо, я разберусь, — сказал Шитов, выключая селектор. — Пойдемте в цех, там на месте посмотрим, — обратился он к Капитолине Кондратьевне.
…Как только Погремушко пришел в цех, дежурный диспетчер доложил ему о срыве суточного графика закалки коничек.
— Шо, опять посгорели? — сдержанно спросил Погремушко диспетчера, но желваки на его обросших седой щетиной скулах сердито напружинились.
— Нет, Тарас Григорьевич. Пришел инженер из отдела главного металлурга, отключил Печь и начал опыты делать.
— Ка-ак отключил печь?! — вспылил Погремушко. — А вы шо бачили, мастера?! На какого биса вы тут понаставлены! — И, что-то вспомнив, вскочил из-за стола, весь подавшись к диспетчеру, — это Лаптев, наверное, там все экспериментирует?
— Так точно, Тарас Григорьевич, Лаптев.
— Ах, он… — выругался Погремушко, срываясь с места и почти бегом бросился из кабинета вниз по лестнице в цех.
В цехе у печи прежде всего ему бросились в глаза две груды одинаковых деталей, обе светлые, значит некаленые.
— Ты что же это… — начал медленно Погремушко, взглянув на Лаптева, склонившегося вместе с Еленой и дядей Васей над кучей светлых деталей. — Это ты что, Тихон Петрович, под суд захотел? Захотел, чтоб тебя с завода в три шеи выгнали! Ведь завод, весь завод ты на полдня остановил! Зачем? Кто разрешил? Как ты смел распоряжаться?!
Оттирая плечом Лаптева, храбро встала перед
— А вот это вы видите, товарищ начальник цеха?
Погремушко отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и снова обращаясь к Лаптеву, закричал:
— Давай идем сейчас же до директора! Нечего за тебя моей голове страдать — сам отчитывайся за свое самоуправство!
— Вы посмотрите все-таки! — подступала к нему Елена Осиповна с коничками.
Прошло немало времени, пока рассерженный Погремушко, к немалому своему удивлению, понял, наконец, что из двух больших куч деталей около печи — сырых, некаленых, только одна. Другая же куча деталей, закаленных по методу светлой закалки, готова к отправке в сборочные цехи. Постепенно Погремушко стал успокаиваться, начиная понимать, что размеры беды вовсе не столь велики, как доложил ему несведущий в деле диспетчер, тоже принявший обе кучи деталей за некаленые.
Правда, оставалось еще довольно много некаленых коничек, но их можно было обрабатывать сегодня днем. Вскоре у печи собрались рабочие, мастера с участков, услышавшие о закалке без окалины.
— Все же ты нехорошо сделал, Тихон Петрович, — уже мирно говорил Погремушко Лаптеву. — Такими партизанскими налетами, тайком от начальства — это только в плохих книгах новаторы свои предложения продвигают.
Так и застали их, за мирным разговором, пришедшие на участок Шитов и Волоокова.
Продвинувшись поближе к Лаптеву, Шитов внимательно всмотрелся в его лицо и необычайный костюм.
Казалось, все события прошедшего вечера и ночи оставили свой отпечаток на лице Лаптева. В крупных, словно застывших чертах его отражалось и горе утраты, пережитое вчера вечером, и напряженная борьба сильной воли с не менее сильной душевной болью.
Шитов не знал всего этого. Однако, чутьем много лет работающего с людьми руководителя, он уловил что-то необычайное и в то же время значительное в выражении лица Лаптева.
И, подавив желание строго прикрикнуть на Лаптева, тут же потребовать от него объяснения, он тихо поманил к себе пальцем раньше всех увидевшую их Елену Осиповну.
— Объясните нам, что здесь происходит.
Внимательно слушая Елену Осиповну, Шитов молчал, только лицо его все более и более мрачнело. И когда Елена рассказала о том, как Лаптев с Верлизаром Назаровичем вопреки воле Волооковой, на свой страх и риск, сами отключили печь и переделали установку, он столь грозно взглянул на Волоокову, что та не выдержала и, страдальчески сложив губы, опустила глаза в землю.
Потом он строго окликнул Лаптева:
— Товарищ Лаптев!
Слегка вздрогнув от неожиданности, Лаптев обернулся и, увидев перед собой главного металлурга, вытянулся перед ним, как вытягивался когда-то перед старшим командиром.