Юнги
Шрифт:
Об этом позже рассказал один из пленных немцев, когда лодка была потоплена и катер подобрал нескольких плавающих в море гитлеровцев.
Фашисты первыми выстрелили из орудия по катеру. Потом началась дуэль, в немногие минуты и даже секунды которой решается исход боя.
Вражеские подводники оказались плохими артиллеристами. Матросы на катере были новичками, только что окончившими школу учебного отряда.
Матрос, подававший снаряды до Гурьки, был убит. Отнести его в сторону от орудия не было времени. Гурька даже не замечал, что топчется в крови. Все его внимание было сосредоточено на одном – не задерживать снаряды. Получалось у него это не очень аккуратно, и заряжающий рычал на него, но Гурьку так сразу захватила лихорадка боя, что он все пропускал мимо ушей. Слышал только грохот выстрелов, а в сознании было одно:
– Быстрей! Быстрей!
Потом ничего не стало: ни выстрелов, ни моря, ни подводной лодки врага. Но кругом была какая-то вода. Гурька лежал в ней. Она лилась сверху, с боков множеством струек. Гурька начинал кричать, и голос его гас в груди, как в стенах старого монастырского острога. Потом струйки превращались в острые клинки. Это были все сабли Дмитрия Пожарского. Гурька тянулся к ним руками, чтобы схватить хотя бы одну из них, но сабли вновь превращались в водные струи, удивительно горячие, такие горячие, что от них болело тело. Особенно больно жгли они грудь.
Он пришел в себя на госпитальной койке.
Чей– то женский голос звал:
– Галя… Галя…
– Мама, он открыл глаза.
Гурька действительно открыл глаза и увидел над собой чье-то лицо и две болтавшиеся косички.
– Мат… Мати…
Гурька узнал девочку. Он хотел сказать Матильда, но у него ничего не вышло.
– Не надо, – сказала девочка. – Пить хочешь?
У Гурьки жгло внутри, и он хотел сказать «хочу», но слово застряло в горле, и он смог только беззвучно пошевелить губами.
Девочка исчезла и вместо нее появилась женщина в белом халате. Она улыбнулась и сказала:
– Ну, вот и хорошо.
Снова появилась девочка. Она подложила Гурь-ке под голову свою руку, помогла приподняться и приложила к его губам кружку с водой.
– Пей.
Гурька сделал несколько глотков, и у него будто прибавилось сил. Наконец
– Матильда.
Девочка засмеялась.
– Никакая я не Матильда вовсе. Я Галя. Галя Солнцева.
– Я знал…
Но что знал Гурька, сказать он не смог. Сознание снова покинуло его.
И все-таки юность взяла свое. Силы у Гурьки прибавлялись, рана в груди заживала, и он стал быстро поправляться.
Каждый день к нему приходили юнги Митя Коробков, Жора Челноков, Ваня Таранин и Петушок. Все они старались сделать что-нибудь приятное Гурьке, кормили его свежей рыбой, рассказывали о школьных новостях. Лейтенант Соколов уехал на фронт. А лейтенанта Голощапова, Гурьку и еще нескольких участников похода к Северному полярному кругу за потопление вражеской подводной лодки представили к награде.
Каждый день приходила Галя, оказавшаяся дочерью медицинской сестры госпиталя Веры Даниловны Солнцевой. Обе они ухаживали за ним. Галя набрала на суровой земле острова большой букет цветов и принесла его Гурьке.
Однажды она вошла в палату веселая, улыбающаяся.
– К тебе гость, – сказала она.
Гурька подумал, что это кто-нибудь из юнгов снова пришел навестить его, поэтому спросил:
– Чего же он не входит?
– Сейчас войдет. А ты отвернись к стене, не смотри пока.
– Ну вот еще, выдумала! С чего я буду отворачиваться к стене?
Галя сделала строгое лицо, хотя сейчас ей это плохо удавалось, и тоном, не терпящим возражения, сказала:
– Больной Захаров, слушайтесь!
Гурька решил принять условия игры, которую затевала Галя, и повернулся лицом к стене. Он слышал, как легкими шагами она подошла к двери и кому-то сказала:
– Входите.
В палату вошел кто-то на костылях. Гурька слышал, как костыли стучали о пол, приближаясь к его койке. Он не стал ждать, когда ему позволят повернуться обратно, оглянулся и увидел отца.
– Папа!
– Гуря! Сынок!
Отец сделал несколько поспешных шагов, и они обнялись.