Югана
Шрифт:
– Вот она – капля из того большого золота! – Старый цыган тронул указательным пальцем большую серьгу-полумесяц, висевшую в мочке правого уха, а потом, вытянув руку, потряс ею, как бы взвешивая в ладони какую-то драгоценность. – И на пальце, вот этом, – широкое колечко – оттуда – из какого-то иртышского бугра. От отца мне перешло все это. А отец-то мой хаживал копать бугры…
– Ого-го! – удивленно произнес Леонид Викторович и кинул взгляд на следователя. Тот улыбался счастливой улыбкой: мол, вот тебе сюрприз!
– Федор Романович, что это был за крестик
– Как же, соколик, не быть метам… Красовались там знаки-тамги, – ответил старый цыган. – На верхнем конце креста писан был кружок с усами во все стороны – солнышко. А посередине процарапана была щучья голова, вокруг нее какие-то узоры-руны, вроде змей и лука со стрелами. Потом уж, когда отдал я этот крестик Адэру, сыну Миши Беркуля, то понял, что там был написан план и указано место, где спрятано золото, отобранное у иртышских бугровщиков.
– А что случилось с товарищами Миши Беркуля? Ведь он же ходил на промысел, перехват золота, не один? – тихо спросил Леонид Викторович, хотя уже догадывался, какая могла разыграться трагедия при дележке богатой добычи.
– Ха, ты, соколик, не знавал Миши Беркуля… Представляешь, как он взял невесту из нашего плавучего парусного каравана? Нет. Тогда послушай. Пришел он к старшине Еркаю Чарусу, высыпал на стол из кожаного мешка золотые серьги, кольца и много другого звонца разного, добытого из древних бугров. Сказал Миша Беркуль: «Нужна мне девочка в жены из вашего рода, из парусных цыган». И выбрал лучшую из лучших, красавицу из красавиц, увел на свой коч речной. А наутро привел обратно, на нашу ладью, к Еркаю Чарусу, вытащил на этот раз из карманов вместо золота два револьвера с курками на взводе и сказал: «Я просил у вас девочку, а не телку, огулянную быком цыганским». Во второй раз выбрал Миша Беркуль себе в жены четырнадцатилетнюю девочку и ушел на своем коче в таежный скит приречный.
Старик умолк, нашарил в кармане трубку, вытащил, пососал, потом крякнул с сожалением, что дым табачный уже душа не принимает, а курить привычка осталась.
– Выходит, что Миша Беркуль всегда был вооружен и в решительные минуты мог пустить в ход револьверы?..
– поинтересовался следователь, давая наводящий вопрос старику.
– Лихая была головушка у Миши Беркуля! При дележе, как рассказал он мне тогда, в юрте, скандал получился у них. Ранил Мишу Беркуля ножом в руку Логутай, жадный мужик, и взбешенный Миша Беркуль ухлопал сгоряча своих дружков из револьверов. А золото, выходит, схоронил в землицу, в приметном местечке. Рана была пустяковая, но начала сильно гноиться, разболелась. Подобрали Мишу Беркуля остяки, которые шли на весеннюю покруту в Юрт-Арча. Умер Миша Беркуль при мне. Похоронили мы его у берега, под корявой сосной.
Следователь вынул из стола золотую вазочку и поставил на край, поближе к старому цыгану. Тот долго искал в кармане шаровар футляр с очками.
– Это, соколики вы сизокрылые мои, божья дымокурница… – уверенно ответил цыган, задумался, а глаза его словно утонули под мохнатыми седыми бровями. У старика
– Дедушка, тебе приходилось держать в руках подобное? – нетерпеливо спросил Леонид Викторович и вместе со стулом осторожно придвинулся ближе к столу.
– Не только держать, но и скоблить с такой же вазы напильником опилки на еду… – чуть улыбнувшись одними глазами, сказал цыган и, уловив на лицах любопытство, замолчал, погрузившись в воспоминания: было время, когда золото можно было скоблить напильником и, как обыкновенные крошки, жевать, проглатывать.
– Федор Романович, расскажи подробнее, когда и как ты точил опилки с золотой вазы? – еле сдерживая волнение, спросил следователь. На одном из лепестков золотой вазы была незначительная выемка, сделанная крупнозернистым предметом, наждаком или напильником.
– Было принято у остяков, тунгусов да русских: если кости сломанной руки или ноги не срастаются, то скоблили опилки с медного десятника или пятака сибирского чекана, сибирской меди, а в той-то меди была большая примесь золота. Помогала золотая медь – кость срасталась. Вот и Миша Беркуль попросил у остяцкого тайши наскоблить золотой пудры и дать ему выпить с нутреным медвежьим салом. Считалось, если золота поешь, то кровь должна освежиться, очиститься от болезни.
– А чья была золотая ваза?
– Чаша была тайши остяцкого. В ней сжигалась богородская трава в день, когда приносилась жертва ихней идолице – Зарни-Ань, Золотой Бабе. А еще, бывало, в эту чашку ставился идол, точенный из мамонтовой кости, бивня, на него шаман лил воду; потом эта вода считалась шибко целебной и ее пили остяки как лекарство.
Следователь сделал пометки на карте и, посмотрев на Леонида Викторовича, спросил:
– Могла ведь эта золотая ваза оказаться в месте жертвоприношения на культовом Перновом Бугре?
– Вполне могла! – согласился Леонид Викторович и тут же спросил у старика: – А где место, на котором ханты и другие угры приносили жертву своим богам-идолам, и в частности Зарни-Ань?
– Пернов Бугор был у них где-то в районе Чижапки и Нюрольки. А где? Кто их знает. Держалось это в великом секрете. – Старик поднялся со стула, тяжело распрямился, своим усталым видом говоря, что ему пора домой, на отдых. У двери кабинета остановился словно вспомнив что-то, сказал Григорию: – Югана должна знать Пернов Бугор, она умеет читать древние письмена-резы, оставленные на бересте, кости, свинцовых пластинах досельными людьми.
Старик оживился, когда начал говорить про Югану, вернулся на старое место, сел на стул. Беседа затянулась до позднего вечера.
Григорий Тарханов живет вторую неделю в гостинице. Дом, в котором он прожил не один десяток лет, стоял на самом берегу Оби; этой весной сильно начало подмывать яр, и рухнул берег по самую завалинку избы. Пока разобранный сруб будет перевезен на новое место и отстроен заново, вдали от берега Оби, пройдет не менее двух месяцев.