Югана
Шрифт:
– Пожалуй, верно сказываешь, Михаил Гаврилович, – согласился Митрий. – Однако и тяжело тут жить, поди, забижают разные ухари налетные…
– Бывает разное, – коротко ответил дед Чарымов. – Вот послушайте, раз интересна вам наша жизнь, посказываю. Лет семь назад, поздней осенью, в ночь это случилось… Забрались варнаки на соболиную ферму. Сто семьдесят черно-смолевых, самых лучших породистых соболей, гады, украли. Видимо, в потемках фонариком подсветят в клетку, ослепят соболя. А потом поймают, шилом ему в череп – и в мешок. И посейчас тех разбойников не нашли еще.
– На
– Вот-вот, так оно, Митрий. Правильно ты говоришь: у бандитов всегда все обмозговано наперед, – поддакнул Михаил Гаврилович Чарымов и продолжал свой рассказ: – Установили посменные посты на звероферме. То старики, то бабы с ружьишками охраняли. А Югана выходила на пост ночной со своей ракетницей. На другой год, по осени, опять горе случилось. Как раз во время шишкования, в тайге девочку семи лет изнасиловали и убили… Поймали этих морфинистов-садистов высланных. Говорят, расстреляли. – Рассказывая все это, Михаил Гаврилович посматривал в сторону берега, где Югана совершала обряд.
В центре очерченного круга эвенкийка развела костер и теперь отдавала поклоны, в первую очередь на восток, откуда солнце всходит, всегда бодрым и молодым. Отдав на четыре стороны поклоны-здравицы солнцу, Югана, размахивая руками, ходила торопливо вокруг небольшого костра. Она поднимала руки и лицо к солнцу, посылала ему хвалебные слова:
– …Великое Солнце! Чистый огонь неба, дарящий свою кровь земле! Пусть тебе, Солнце, твой сын Тугэт, бог Земного Огня, унесет земную еду на своих крыльях. Тебе, Солнце, дает Югана сегодня жертву!
В костре горели, обугливаясь, три кряковые утки, несколько десятков крупных чебаков. Югана все размахивала руками, как крылатый лебедь. Это привлекло внимание мужчин с самоходной баржи и тех, кто был у костра с дедом Чарымовым.
– Эвон, балерина объявилась, выкрутасы танцует! Мозги от старости, видать, вовсе прокисли, – говорил с удивлением рыжий паренек.
– Ты, детинушка, не каркай, – сердито одернул парня дед Чарымов. – Югана благодарит солнце за добро, которое оно приносит земле таежной. А вот сейчас она подошла к воде… Так это уже плохое заклинание. Югана пустила по воде столько палочек, сколько вас тут на самоходке. И теперь она дает подводным богам наказ о том, чтобы они вышли на берег и в случае, если кто-то из вас начнет рушить улангаевскую школу, каждого наказали болезнью, может быть, порчей, а может быть, чумой и корчами-припадками.
– Да она что, рехнулась? – удивленно, с опаской воскликнул бывалый речник, капитан самоходки.
Михаил Гаврилович не ошибся: Югана действительно обращалась ко всем богам с просьбой – быть на стороне молодых вождей в случае войны с томтурами.
– Ну, ладно, мужики, приятного вам обеда, а я пошел к своему скиту, – сказал Михаил Гаврилович, заметив, что по берегу, в сторону самоходки, шла жена. – Надо идти. Вторая коровушка у нас должна не сегодня-завтра отелиться. – Уже сделав несколько шагов, старик, будто что-то вспомнив, остановился и,
Михаил Гаврилович шел неторопливо, и за ним стелился на береговом песке осыпчивый след. Кудахтали у берега куры. А за деревней ржала тревожно кобылица, зовя своего затерявшегося брыкастого жеребенка.
Грустно Михаилу Гавриловичу Чарымову смотреть на громадный пустующий поселок. Можно было деду Чарымову со своей женой уехать из Улангая в Тюмень к сыну. Так ведь зачем трогаться с родного места, когда на эту землю сибирскую пришел его предок еще с Ермаком. Зачем уезжать на чужбину, если жизнь идет к закату, как вечернее солнце к земле клонится, и уже веку-то им остается со старухой не длиннее воробьиного клюва.
Заслышав перестук двигателя какой-то речной посудины, вышел Михаил Гаврилович на крыльцо. Чуть ли не напротив дома остановился скороходный катер. Восемь милиционеров сошли на берег. Один, видимо старший, направился к самоходной барже, а остальные подались к дому деда Чарымова.
– Добрый день, дедушка! – поздоровался молодой лейтенант, подошел к крыльцу, сел на приступку, остальные присели тут же, на сосновое бревно, из которого Михаил Гаврилович хотел нынче поутру тесать столб для уличных ворот.
– Чего-то не припомню, чтобы целым взводом в гости к нам наезжали милиционеры, – сказал Михаил Гаврилович и, посмотрев на молодого лейтенанта, досказал: – Нешто убили кого или обворовали?
– Да нет, дедушка, дано указание из области: провести по всему нашему району противопожарную инспекцию… Прицепили нас на помощь пожарникам. Каждый колхоз, артель обязаны иметь мотопомпы, другую пожарную технику.
– Что ты мне заладил про пожарников? – хитровато сощурив глаза, сказал Михаил Гаврилович. – Вы-то зачем у нас, в Улангае, объявились?
– Я тебе, дедушка, об этом и толкую. Вон на той посудине имеется рация. Так по ней, по рации, получен приказ начальника милиции немедленно попутно остановиться в Улангае и навести порядок. Тут у вас какая-то бабушка с мальчуганами-подростками, бабахая из револьвера, загнали рабочих совхоза на баржу и не пускают на берег. А тем срочно нужно производить работу по разборке и перевозке здания… Где сейчас эта бабушка с ребятишками? – спросил лейтенант и принялся снимать сапог, чтобы перевернуть портянку.
– Кто из вас старшим будет? – поинтересовался Чарымов и, поднявшись со скамейки, сделал несколько шагов, сел рядом с лейтенантом на приступку крыльца.
– Капитан Соловьев у нас за старшего, – ответил лейтенант, когда заново перевернул портянку и натянул на ногу еще мало разношенный сапог.
Вернувшись с самоходной баржи, капитан Соловьев открыл калитку, вошел в ограду и, поздоровавшись с Михаилом Гавриловичем, присел на ступеньку крыльца, вынул из планшета написанный протокол и сказал: