Югана

Шелудяков Александр Григорьевич

– Гриша, так я в трубу вылечу, спрос на товар моментом упадет, ежели на кувшине у голого мужика меж ног будет пустое место…

– Кто тебе, Агаша, художественную форму кувшина изготовил? – спросил Григорий, пропустив мимо ушей Агашино возражение.

– Как кто? Большой художник, у него и диплом есть. Сам Андрей Шаманов отлил из бронзы штамп-форму. Откручу я на гончарном круге кувшин из сырой глины, потом на штампе, из той же глины – шарах! Есть мужик-богатырь и рядом с ним бабеночка что тебе Ева-королева. Пришлепаю это художество к кувшину – порядочек! Пятнадцать рублей за кувшин – только

дай, на базаре у пристани керамика моя нарасхват.

Разговор про Агашину «фирму» по производству гончарных кувшинов следователь завел ради заделья, чтоб потом незаметно перейти к более важному делу, ради которого пришел. И вот случай подвернулся.

– Да, Агаша, а что за женщина эта Афросинья?

– Ух ты, нешто не знаешь? Так ведь это она после войны фронтовика Парфена под тюрьму подвела, будто бы тот изнахалил ее. Войну прошел мужик, живым вернулся. А вот эта свинья… Курдюком вертела та Афросинья на всю деревню. Сгубила такого мужика…

– Она принесла мне, Агаша, вот это колечко и это, – вынимая из кармана два кольца, говорил Григорий. – Они по форме одинаковые, не отличишь одно от другого. Сказала, что купила у тебя как золотое, за двадцать пять рублей. А потом будто бы увидела в магазине точно такое же кольцо и купила за рубль с полтиной – напоказ следователю. Рассказала Афросинья и про то, как она пришла к тебе, а ты ее пинком под зад с крыльца спустила, отказалась назад кольцо взять и деньги вернуть.

– Верно, Гриша, проводила я Афросинью за дверь.

Но с крыльца не кидала ее, а только ведром помоев обкатила с ног до головы. Верно и про то говоришь, что золотое кольцо я ей продала…

– Не спорю, Агаша, кольцо действительно золотое ты продала ей, – сказал Григорий и тут же быстро спросил: – Кто тебе отливал недавно кольцо?

– Ах ты кобыла старая, ах ты Афросинья-доносчица, ну я тебе! Вот уж Федя-то присушит тебя к гробовой доске на кладбище.

– Так, значит, Федор Романович, парусный цыган, отливал тебе кольцо?

– Бог с тобой, Гришенька, ягодка ты моя, ничего мне Федя не отливал, не впутывай доброго человека.

– Агаша, кольцо я посылал в Томск на экспертизу. И понимаешь, тот процент золота, который присутствует в кольце, оценивается в семьдесят пять рублей, по нынешним ценам на драгоценные металлы. Так что ты продешевила…

– Хо-хо, вот учудила старая карга. Гриша, а про это знает Афросинья?

– Получился смех и грех, Афросинья закатила мне скандал. Говорит: «Раз ты расследователь, то и должен правду отыскать, спекулянтку наказать. А деньги мне хоть сейчас свои отдавай и забирай кольцо. В Москву буду жаловаться!»

– Ах шельма, вот навязалась на меня, вырвикурья душа…

– Я отдал ей деньги. А потом и говорю: так и так, экспертиза дала такое заключение. Ну и зашарахалась тут Афросинья: «Верни мне колечко! Жулики вы все тут, заодно с Агашей мошенничаете».

– Ай молодец, Гришуля, ну и рыцарь же ты мой удалой! Так этой старой потаскухе и надо…

– Услуга за услугу, Агаша: кто отливал золотое колечко, а?

– Ой, Гриша, да нашла я его на берегу. По воду ходила: волна ширь-ширь по песочку, буль-буль. Смотрю, когда наклонилась ведро на крючок коромысла надеть, блестит что-то. Глазоньки протерла – цап! Золотое

колечко!

Понимал Григорий, что в этот раз ничего не выпытать ему у Агаши. А предпринимать что-то надо; необходимо как можно скорее отыскать золотых дел мастера.

4

Солнечным утром Григорий Михайлович Князев, дядя Иткара, подошел к кузнице, что стоит на окраине Кайтёса, на возвышенном мысе реки, открыл двери, вынул из нагрудного кармана древние яйцевидные часы на золотой цепочке. Кружевные стрелки показывали семь часов утра. Восьмидесятилетний мужчина, знаток стародавних русских обычаев и обрядов, направился к Храму Перуна, что был среди древних кедров, чуть поодаль от кузницы. И ударил в это утро кайтёсовский Троян-колокол всполох. Ударил не тревогой, а радостью.

Плечи двух треног держали перекинутую толстую лиственничную матку, к ней подвешены три больших колокола: один – медный, второй – бронзовый, третий кован из болотного юганского железа. Все эти вещуны именуются Троян-колокол. Когда-то, около четырех веков назад, на этом месте был языческий храм Перуна, но в засушливое лето дикий огонь пожара превратил храм в пепел. Вот с тех самых пор и висят сиротливо колокола на лиственничной матке средь кедрового леса, на Перыне.

Заставляет старый кузнец, которого еще в юности сельчане прозвали Громолом за силу богатырскую, отзывчивость русскую, говорить Троян-колокол чуть ли не человеческим голосом. Если, скажем, печаль – кто-то из кайтесовцев-перунцев простился с жизнью земной, то колокол выговаривает так: бом-ом, ой-ох. А радостная весть на другой мотив: дай-огонь, дай-огонь-нь…

Старожилы-перунцы хорошо понимают язык своего Троян-колокола. На этот раз Троян-колокол просил одноземельцев дать огонь, звал ковать священный русский меч для молодых зачинателей нового рода. И каждый кайтесовец отыскивал в загнетках русских печей самые крупные угольки, сдувал с них пепел да шептал наговор: «Возгорись святым теплом душевным в горниле кипящего железа, спали месть и злобу людскую, но оставь нержавеющую силу добра русского и милосердия. Разгоритесь угли жарким пламенем, и пусть в нашем огне закалится крепко-накрепко святой меч; пусть не щербится и не ломается в сече с недругом Руси Великой». Такой уголек с женским или мужским наговором клался в чистое берестяное блюдце в каждом доме Кайтёса.

Не успел веселый пересмешник Ультан-эхо передразнить голосистый перезвон Троян-колокола, разнести по гривам таежным и речной долине, как на центральной береговой улице начала собираться дружина.

В строгом древнем ратном строю дружина – полсотни всадников на горячих конях – умышленно неторопко ехала по сельской улице. Это были не просто всадники, а древние воины славных языческих времен Руси, ходившие на поле брани под знаменем всепобедного Перуна. Дружинники одеты в боевые доспехи: латы, кольчуги, бронзовые или медные шлемы, вооружены мечами, копьями, щитами, которые ковались, мастерились их предками почти тысячу лет тому назад и хранятся в каждой старожильческой семье. И одеваются и вооружаются ныне так кайтесовские старожилы только по торжествам в знак бессмертия рода русского.