Йота

Митрохин Валерий

– Тебе интересно?
– Сандра уткнулась подбородком Аруссу в грудь, смотрит исподлобья.- Если надоело, я перестану.

– Что ты! Напротив, очень интересно. Просто детектив, продолжай.

"Ну вот. Собрал он манатки. Побросал в вещмешок. Сел на пол у двери. А меня прямо слезой прошибло - таким несчастным он выглядел. Я решила позвонить в "Скорую". А он:

– Я чудом спасся. Вернее не спасся, а один... Я его не знаю. Видел, помнится, пару раз в городе. Пришел он к нам в оркестр с черного хода. Поманил меня пальцем. Я подумал, вот он - мой палач, манит выйти, а там и пришьет. Однако пошел за ним. Он просил у меня плащ и шляпу. Я, ничего не соображая, отдал

ему болгарский плащ - тот самый, что ты подарила на день рождения, - и шляпу - коричневую, с большими полями. Он ушел, а я стал себя ругать: олух, балда, да ведь тебя раздели. А потом вспомнил, что меня ждет, успокоился; все равно помирать. Я тебе на всякий случай рассказываю. Может, потом пригодится, если... Если меня эти подонки все-таки достанут. У них руки длинные. Поэтому не оставляю тебе адреса. Позвоню, когда доберусь до места. Это не близкий свет... Ну и... Работаю. Вида не подаю. Хотя играю из рук вон... Как никогда. Ребята на меня смотрят. Понять не могут, что со мной. В перерыве окружили: уж не заболел ли. Я криво усмехаюсь, шучу даже, мол, заболел и часа через два концы отдам. Смеются, наливают. А я, веришь, поднес рюмку к губам, и такое отвращение, будто в жизни не пил, не нюхал даже. Кое-как доработал смену. Сделал вид, что на выход направляюсь, а сам на кухню, забился в подсобку, как таракан, сижу- ни жив ни мертв. Наши все давно разошлись. Посудомойки тоже кончили дело. Тут прибегает баба Соня, уборщица. Кричит: девки, на Набережной человека убили! Я туда. Смотрю, грузят его в "Скорую". В моем плаще. Весь в кровище. А шляпу не заметили. Я ее хотел взять, да передумал. Зачем она мне...

Он говорил, и я видела, как ему страшно. Думаю, Валек сильно задолжал Морфию. Выпить он не дурак. А в последние месяцы замечала, что колоться стал. Словом, Морфий пристрастил его. А взамен потребовал работы. Любишь кататься, люби и саночки возить. Морфию нужны не просто курьеры, экспедиторы.

Ему нужны свои люди, близкие. Вот он и решил приобщит шурина. А шурин передрейфил... И рванул куда глаза глядят".

Сандра рассказывала. А Арусс прикрыл глаза. И увидел молодую, красивую женщину с отрешенным лицом, заросшего мужчину, держащего за руки хрупкого ребенка в длинной белой сорочке. У мамы волосы темно-золотые, а у ребенка - белые. И храм белый позади них.

– Ах!
– вырвалось у Арусса.

– Что? Что ты?
– прервалась Сандра.

– Да так. Только что вдруг храм свой увидел.

– Храм?

– Есть у меня храм. Одни стены остались от некогда изящной базилики. Она мне снится- белая, словно облако. Я эти руины люблю, потому и называю, мой храм. Я хотел бы восстановить этот храм. Иногда просто мечтаю, а сейчас вдруг увидел его. Целый-целехонький.

Извини. Рассказывай дальше.

– Поцеловал детей. Руку мне облобызал - когда-то этой манерой он меня махом купил,- и был таков. Я часа два глаз не сомкнула. А потом, успокоившись, вспомнила о тебе. О нашем свидании. Плюнула на все и заснула. Чуть не проспала. Максим разбудил. Уехал, ну и скатертью дорога. Оно даже к лучшему. Теперь я совсем вольная птаха. Да?

– А то ты была подневольная. Жила, как хотела. Все сама решала...

– И то правда. Слушай. Ты не заболел ли? Какой-то не такой. Да ты никак поседел. И довольно заметно. Особенно за ушами... С чего это?

– Поседел? Может быть...- Он встал, подошел к зеркалу, долго всматривался.

А ей показалось, что не себя он разглядывает, а что-то другое, отдаленное, о чем обычно говорят: так далеко, что отсюда не видать.

– Значит, переживал... Дал мне развод и запереживал. Знаю тебя. Хотел покончить наши отношения одним махом. Да не сумел.

А я тебе - сына. Тут ты и скис. И постарел, да?
– Сандра рассмеялась, вскочила, обняла его сзади. И они увидели себя в зеркале.

– Чем не семейный портрет, - обронил Арусс.

– Все хочу у тебя спросить: что это у тебя за колечко? С глазком каким-то?

– Деревянное...

– Вижу, что деревянное, но из какого дерева?

– Сам не знаю. Представь себе, полгода ношу, а до сих пор не разобрал.

– Так это не твоя работа?

– Мне подарила его одна...

– Можешь не продолжать. Небось молоденькая дурочка. Они теперь шустрые. И все норовят на старого повеситься. Гипнотизируете вы их, что ли?

– Значит, я старый? Ну спасибо!

– Да нет! Это они так называют вас, охотников на маленьких. Себя они называют маленькими, а вас... стариками. С вас можно что-то поиметь. Я имею в виду сармак, гонорар.

– Наверное, ты права насчет малышек с набережной. Но мне подарила это кольцо она.
– Арусс посмотрел на фигурку из красного дерева.

– Эта?!
– Сандра поднялась, подошла к полуметровому изваянию, замершему посреди мастерской, прикоснулась к смуглому телу скульптуры.
– Ничего баба. Ты с ней был?

– У тебя всегда одно на уме.

– Можешь не продолжать. Я тебя знаю достаточно, чтобы самой разобраться... Стала бы она просто так дарить что-то. Тем более кольцо. Из такого дорогого дерева. Кольцо подарок со смыслом...

– Хочешь, я расскажу, как все было.

– Расскажи...

Тут в коляске завозился маленький. Сандра наклонилась к нему и, так вот неловко стоя, дала своему чаду грудь.

Он отвернулся. И вспомнил, почти увидел тот переполненный сентябрьский троллейбус... И когда Сандра освободилась, а малыш успокоенно засопел, принялся рассказывать.

Она замечательно сложена, и, наверное, поэтому я сразу же обратил внимание, что колготки на ней драные.

Но оглянулся я на голос. И некоторое время не мог понять, почему никто не замечает ее неприличные, даже хулиганские реплики. Потом подумал: кажется, у нее не все дома. И успокоился. В троллейбусе никто не реагировал на реплики, видимо, из-за духоты. Я стал украдкой разглядывать ее. Точеная шея. Свежий золотистый загар. Лицо - чистое, молодое. Сильный, но изящный изгиб талии... "А этот уставился. И что за люди - ни стыда, ни совести", - услышал я и сразу же понял - в мой адрес. Мне стало жарко. Я поднял глаза от ног в рваных колготках и встретился с ее гипнотическим взглядом.

– Баб любишь?
– спрашивала она меня на весь троллейбус.

Я отвернулся и попытался переместиться от нее подальше. Но зеленые глаза меня не отпускали.

– Куда же ты, красавчик? Ах, мы испугались огласки? Похвально, похвально! Хоть на этом еще можно тебя прищучить. Но лучше было бы, если б все-таки из стыда, чтобы от уколов совести...

Я рассматривал ее овальное лицо с чуть вздернутым носиком и вдруг почувствовал легкое головокружение. Сердце замерло на секунду и пошло, спотыкаясь. Господи, губы... рот... Не шевелятся губы. И рот не открывается. Она говорит с закрытым ртом?!

"Да! Наконец-то дошло, как до жирафы, - услышал я её резкий, насмешливый голос.
– Да, кроме тебя, меня никто тут больше не слышит. А ты слышишь. Нравится?"

"Может, я того..." - пронеслась паническая мысль.

"С головой у тебя все в порядке. Ни жара, ни духота в салоне тут ни при чем. Просто я вошла, и мы с тобой совпали, пижон".!

"Почему пижон?"

"Не нравится, не надо. Но как-то же я должна тебя называть..."

"У меня есть имя..."