Явье сердце, навья душа

Арнелл Марго

— Давно я такого чудесного пения не слышал. Вот только песня грустная, под нее больно не потанцуешь.

— Верно говорите, батюшка, — вздохнула черноволосая морская дева, которая вышла из глубин вместе с отцом. — Танцевать охота…

Морские девы закивали прелестными головками, загорелись глаза всех оттенков воды — от светлых, лазурных и изумрудных, до темно-синих, как морская глубина.

— Не умею я песни веселые петь, — с достоинством отозвалась Мара. — Не приучена.

И впрямь сложно было представить

себе подобное зрелище, но расстраивать Морского царя, который мог провести их на Буян, не хотелось.

— Давно твои дочери не танцевали? Давно не танцевал ты сам?

— Давно, — признался Морской царь, поводя бледной рукой по белым усам.

— Тогда потанцуете, царь и царевны, — с улыбкой бросила Яснорада.

— Что ты задумала, Яснорадушка?

Вместо ответа Баюну она шепнула Маре:

— Открывай пути, зови Богдана.

Услышав мужское имя, морские девы оживились пуще прежнего. Заново уложили по белым плечам шелковистые локоны, пощипали бледные щеки, чтобы появился румянец, и приняли кокетливые позы, подогнув под себя блестящие хвосты.

Знали бы они, что незнакомец придет из мира иного…

Богдан появился в повисшем в воздухе круге с размытыми краями — будто в окошке, ведущем в Явь. Огляделся, стоя спиной к Морскому царю и его дочерям. Бодро спросил:

— Вы уже на Буяне?

— Не совсем, — сказала Яснорада, старательно не глядя на навью нечисть поверх его плеча. — У меня одна есть к тебе просьба…

— Что угодно, Веснушка, — с готовностью откликнулся Богдан.

Она послала ему милую улыбку.

— Сыграй на гуслях, повесели Морского царя.

Богдан наконец обернулся. И на несколько минут окаменел. К чести его будет сказано, он быстро взял себя в руки. Повернулся к Яснораде, вдумчиво кивнул. Вынул гусли из мягкого черного чехла, бережно провел рукой по струнам — легонько, не задевая. Сел на краешек кровати. Однако Мара будто затуманила окружающий мир — Явий мир — вокруг Богдана, из-за чего казалось, что сидит он на навьем камне, как морские девы.

— Веселое, — смущенно шепнула Яснорада.

Из-под пальцев черноволосого гусляра полилась мелодия — залихватская, безудержная.

Морскому царю так понравилась игра Богдана, что он сам пустился в пляс вместе с дочерьми. Море-океан из-за их танцев едва из берегов не вышло. Яснорада до рези в глазах вглядывалась вдаль, но, к счастью, не увидела ни кораблей, ни лодок, которых пляски Морского царя, что обернулись штормом, могли потопить.

Бросив случайный взгляд на Мару, Яснорада поспешила скрыть понимающую улыбку. Впервые на лице царевны она видела что-то настолько близкое к восхищению. Зима, воплощенная в человеке, была искусна в вышивке, пении и танцах. А ее привел в восторг обычный смертный. И, должно быть, уже не в первый раз.

Богдан закончил играть, и море в берега вернулось. Вернулся к путникам

и властитель всех вод. Прильнув к отцу, что-то шепнула на ухо черноволосая морская дева.

— Понравилась игра твоя дочери моей, Чернаве, — довольно сказал Морской царь. — Возьмешь ее в жены? Будешь верным ей супругом?

Богдан, кажется, оторопел.

— Молод он слишком жениться, — вступился Баюн за бедного гусляра.

— А по мне так в самый раз, — вкрадчиво отозвался Морской царь.

— В Яви он, — сообразила наконец Яснорада. — Он лишь гость здесь, почти видение. Тропа, проложенная между нами, истает, и он уйдет.

Поддонный царь смотрел на нее, но глаза его смеялись.

— К тебе, выходит, ведет его тропа? — спросил он, чем напрочь засмущал и Богдана, и Яснораду. — А ты, молодец добрый, подумай. Все равно, рано ли, поздно ли, а в Нави окажешься.

Морской царь пристально оглядел Яснораду. И она себя оглядела — чтобы понять, что внимание царя привлекло. Да так и ахнула. Забывшись, она подошла слишком близко к воде, ноги босые промочила. Их, невидимых под сарафаном, покрыла сверкающая чешуя, что перекинулась на руки и плечи. Яснорада, очарованная звуками гуслей — и немного, признаться, самим Богданом — даже этого не заметила.

Сам Богдан теперь тоже смотрел на нее во все глаза.

— Навий дух ты, человеком прикинувшийся, — без удивления молвил Морской царь. — Хочешь быть дочерью моей, морской девой или фараонкой вольной?

Яснорада представила, как танцует с сестрами в морских пучинах, взбивая воду в пену. Как сидит на камне и расчесывает длинные волосы. Как мчится наперегонки с волной, и только ее серебряный хвост порой показывается.

Представила, и тихо сказала:

— Спасибо, царь, за щедрое предложение. Но я должна отказаться.

— Ну как знаешь, — ворчливо отозвался он.

Чернава перевела жалобный взгляд на Баюна.

— Коты боятся воды, всем известно, — с ужасом выдавил тот.

— Есть у нас котики морские, да совсем не такие, как ты, — с огорчением протянула царевна.

Морской царь и его дочка — что заскучавшие жители крохотного городка, где все лица приелись, и косточки всем давно уже перемыты. Так и хотели они новой крови, свежих лиц. Но Мару не звали — не хотели пускать зиму в морские пучины.

В Морском царе Яснорада, однако, не ошиблась — вредничать он не стал. Утолив свою жажду, велел рыбам, что снова сбились в костяк-паланкин, перенести путников на остров Буян.

С Богданом снова пришлось проститься. Она все ждала, замирая, спросит ли, кто она такая? Не спросил. Вряд ли сам постеснялся — ее не хотел смущать. Яснорада приняла это со смирением — значит, время для правды еще не настало.

Глава тридцать третья. Ясный сокол