Явье сердце, навья душа
Шрифт:
— Было ли при тебе то, что ты оставил в своем доме?
Осенило наконец-то и Финиста.
— Было! Птичье перо за ухом. Я удивился, снял его, но не выбросил. В ларец положил.
Колдун довольно осклабился.
— Вот оно. Перо — звено связующее. Как домой вернешься, за ухо обратно заложи. И попробуй оборотиться.
— Спасибо, — ошалело сказал Финист.
Выходит, он и впрямь… оборотень.
— А кто именно я, не знаете? — смущенно спросил он колдуна.
Тот махнул рукой.
— Оставайся на ужин, а я пока
— Финист, — окончательно стушевавшись, представился он.
— Всеслав Брячиславич я, еще кличут Всеславом Полоцким, — сказал колдун, приосанившись. А глаза жадно впились в лицо Финиста. — Князь-оборотень. Слыхал о таком?
Волколаки расфыркались. Самый молодой из них, с волосами, заплетенными в тоненькие косички, и вовсе закатил глаза. Видимо, Финист был далеко не первым, кому старший колдун задавал подобный вопрос. И, наверно, не первым, кто сказал: «Нет», потому что князь-оборотень, хоть и махнул рукой с досадой, но сильно не расстроился. Привык, наверное.
— И чему вас там в Яви учат? — бормотнул он себе под нос.
Старые колдуны зашикали на Всеслава Брячиславича, будто тот сказал что-то лишнее.
— Где? — растерялся Финист.
— Нигде, — обрубил молодой.
Они поужинали в молчании — при нем, чужаке, волколаки не спешили открывать свои тайны. И о Кащеевом царстве, откуда он пришел, не расспрашивали — будто и без того все знали.
К тому времени, как хорошо прожаренное, без крови, мясо упало в пустой желудок Финиста, Всеслав успел кинуть травы в чан, проварить, процедить и залпом выпить.
— Вижу очертания второй твоей личины, — сказал он после недолгого молчания. Птица ты хищная и быстрая. Летит, а крылья сложены серпом. Сокол ты.
Финист сердечно поблагодарил колдунов — и за компанию, и за ужин, и за то, что не пытались его напугать, обернувшись волками. Но больше он, конечно, благодарил князя-оборотня — за то, что открыл ему правду.
Позади осталась деревушка волколаков, а затем и штольня Хозяйки горы. А в голове Финиста беспрестанно крутилась одна и та же горделивая мысль.
«Я — оборотень. Я — сокол».
Глава тридцать вторая. Царь Поддонный
Дорога оказалась не такой уж и долгой — все благодаря Сивке-бурке, что мчалась вперед, перелетая холмы и горы, перепрыгивая реки и поля. Порой, оглядываясь назад, Яснорада подспудно ожидала увидеть крылья, вырастающие из серебристых боков. Не было их, но Сивке-бурке это не мешало бежать наперегонки с ветром.
Не могла она перелететь море-океан, но Яснораду с Баюном и Маром донесла до него за считанные часы. Спешившись, Яснорада расчесала гриву коня и тепло его поблагодарила.
Разношерстная троица — кот, ожившая зима и вылепленная
Они негромко переговаривались, с любопытством поглядывая на незнакомцев, и расчесывали длинные волосы. Яснорада вежливо поздоровалась, а после сказала, что хотела бы видеть отца их, царя Поддонного — чтобы позволил на берег другой перебраться. Морские девы оживились, предчувствуя славное зрелище. Одна из них скрылась на глубине, чтобы вынырнуть вместе с белокожим и белобородым стариком на паланкине из сбившихся в тесную кучу рыб. Одежда, сотканная из рыбьей чешуи и сверкающая на солнце, напоминала кольчугу, но ниспадала с плеч как царская мантия, серебристая порфира. Голову венчала сложенная из ракушек корона.
Баюн с Яснорадой поклонились царю, и недовольную Мару заставили поклониться. Пусть она и была царевной, перед ней был заморский царь. Он мягко покачивался на волне, будто на троне, и на берег выходить не спешил.
— Зачем пожаловали ко мне, странники?
— Мы хотим попасть на остров Буян.
Морской царь посмеялся. Диковинный, булькающий звук вышел.
— Может, и помогу я вам. А может, делать этого не стоит. Куда любопытнее посмотреть, как у вас самих выйдет. Тоскливо на дне бывает порой, ни песен, ни танцев, а тут — какое-никакое, а развлечение. — Он лукаво подмигнул.
Яснораде вспомнились слова Настасьи, что в каждом озерце, реке или море был свой водяной. Кажется, тот, что попался им, оказался добродушен… и охоч до потех и зрелищ.
— А если докажу, что с нами не соскучишься?
Глаза царя Поддонного жадно загорелись.
— Мара вам споет.
Яснорада обернулась к царевне и одними губами прошептала: «Пожалуйста».
В былые времена Мара не стеснялась являть невестам Полоза свое мастерство — часто пела, когда играли дворцовые музыканты. То ли ей нравилось показывать другим, как она хороша, то ли нравился звук собственного голоса.
Как бы то ни было, просьбу Яснорады царевна исполнила.
Стоило ее песни зазвучать, и птицы петь перестали — заслушались. Морские девы бросили расчесывать свои волосы. Казалось, море-океан даже застыло — не от замораживающих царевних чар, а от чарующего звука ее голоса. Мелодия лилась, как льется ручей, хрустальный и до ломоты в зубах ледяной.
— Хоть и зима ты, а поешь красиво, — выдохнул Морской царь, когда Мара замолчала.
Значит, чуял в ней, с виду — просто красавице, опасную для него стихию.