Ястреб халифа
Шрифт:
Задыхаясь и всхлипывая, он отер рукавом джуббы лицо. Шайтан-колючка была изрублена им в клочья. И эти клочья плавали в кровавой луже. Медленно оглянувшись по сторонам, Аммар остановил глаза на сцене, которая не сразу поместилась в его разум.
Крича и выкликая чье-то имя, воины оттаскивали в сторону здоровенную белую тушу.
– Тарик! О Тарик! Господин!
Тут Аммар встряхнулся и заорал вместе со всеми. И побежал к месту, где под отваленной тушей обнаружилось тело самийа.
Нерегиль лежал, опрокинутый навзничь, раскинув руки, – в правой мертвой хваткой зажат
Волчьей? За спиной у Аммара раздались дикие вопли, и несколько голосов разом призвали имена Али и Всевышнего. Огромная белая туша вдруг задымилась и перетекла в другой силуэт – на траве остался лежать труп узкоглазого плосколицего мужчины с тощей джунгарской бородкой. В груди у него, прямо посреди дорогого золотого шитья кафтана, зияла широкая рана.
Вдруг из раны стало подниматься, клубясь, что-то белесое. Оно попыталось свиться в фигуру человека, заколыхалось – и тут в разоренном стойбище заорал петух. Дымчатый образ явственно зашипел, сгустился – и разошелся с тихим последним вздохом.
Тарик вдруг пошевелился и открыл глаза.
– Он убит?.. – прошептал он посиневшими, холодеющими губами.
– Убит, – опускаясь возле него на колени, ответил Аммар.
В отчаянии он смотрел на раны, располосовавшие плечи, грудь и, видимо, спину нерегиля. Когти демона сумели прорвать даже легендарную ашшаритскую кольчугу.
– А.. она?… – прошелестел самийа и закашлялся, выплевывая кровь на подбородок.
– Убита, – ответил Аммар, понимая, о ком идет речь. – И я порубил его куст. И Сульдэ мы порубили тоже и подпалили во имя Всевышнего, праведного, справедливого.
Аммар обернулся к разложенному из обломков адского знамени костерку. Видимо, он все-таки здорово устал за эту ночь, потому что ему показалось, что обломки шевелятся и пытаются выползти из костра. Стоявший рядом с огнем южанин со злостью поддал по не желающему умирать куску дерева ногой и забросил его в самое пламя.
– Тарик. Ты… лежи, – сказал Аммар, не зная что сказать.
Впрочем, самийа уже закрыл глаза и опять потерял сознание.
… В высокие, от пола и в рост человека, окна дворца наместника Фейсалы уже заглядывало утреннее солнце – пора было задергивать занавеси плотного шелка.
Аммар потер ладонью глаза.
Яхья задумчиво кивнул своим мыслям:
– Значит, силат увезли его к себе.
– Да.
Перед внутренним взором Аммара явственно предстала картина: Тарик, распростертый на камне в тени странной, похожей очертаниями на спящую собаку скалы. А над ним водит ладонями бледное черноволосое существо. Потом огромные миндалевидные глаза без радужки и зрачка оборачиваются к ашшаритам:
– Уходите.
Голос шелестит почему-то за ними. Губы джинна не двигаются. Тарик лежит на камне, бессильно запрокинув голову.
– …Мой повелитель?
Голос старого астронома вернул его в этот мир.
– Сколько дней прошло
– Семь. Или восемь, – дернул плечом Аммар. – А что?
– Ничего, о мой халиф, – с лукавой улыбкой ответил Яхья.
Аммар прислушался к происходящему на улице.
А там явно что-то происходило: в колодце двора метались крики, топотали и куда-то бежали люди. «Смотрите, смотрите! Там, на дороге!»
Аммар ахнул и подскочил к окну, настежь распахивая лазоревый шелк занавески. С Башни Наместника открывался потрясающий вид на южный склон долины – лабиринт скал в белесой дымке лежал перед взглядом халифа как на ладони.
По старой караванной тропе, вот уже несколько столетий заброшенной и неторной, вверх к городу поднимался всадник. Серый сиглави цокал копытами, высоко поднимая ноги и петухом распуская гордый хвост. Ехавший на благородном скакуне воин поднял голову и приложил ладонь козырьком ко лбу – пытался разглядеть сквозь слепящее солнце, что происходит на стенах.
На стенах толпились люди, и толпа все прибывала. Аммар посмотрел вниз, посмотрел на всадника на дороге, посмотрел на усмехающегося Яхью – и вместе со всеми радостно, как мальчишка, заорал:
– Смотрите, вон он! Вон он! Смотрите! Он – вернулся!!!
И, прыгая через две ступени, припустил вниз по лестнице.
Солнце всходило на востоке, а заходило на западе.
Джунгары были разгромлены.
Тарик вернулся.
Аш-Шарийа было за что поблагодарить Всевышнего.
5. Пятничная проповедь
Фейсала, 403 год аята, первый месяц лета
– …Повтори для него, – мрачно приказал Аммар.
Испуганно покосившись на самийа – нерегиль меж тем устраивался на подушках по левую руку от повелителя верующих, – сотник гвардии повторил:
– Бени Умейя покинули лагерь. Они сняли все шатры и все навесы, и даже опрокинули изгороди, за которыми держат лошадей. На холме они оставили копье острием вверх, и на острие мы нашли вот что.
И сотник почтительно протянул руку к двум небрежно свернутым листам, измятым и продырявленным посередине. Справа лежал мансури, лист бумаги самого большого размера, который только можно было найти в халифате. Именно на такой бумаге полагалось писать повелителю верующих. Слева на ковре топорщился листок поменьше. По нему тоже шла надпись уставным почерком умейядов – угловатым, древним, с красными, как капельки крови, значками гласных букв над черной строкой вязи.
– А это – тебе, Тарик, – кивком указал Аммар на листок.
Нерегиль, сердитый и снулый, кивнул, продолжая кутаться в джуббу. Утренняя зевота раздирала ему рот, и самийа злился, то и дело прикрывая рот ладонью. Аммар про себя подивился: надвигался летний зной, скоро придется надевать накидки самого тонкого хлопка – а ему, поди ж ты, зябко.
Озабоченно покачав головой, халиф поднял с ковра послание, которое нынешний глава рода Умейя оставил для своего повелителя на острие копья, обещавшего войну и мятеж.