Ящик Пандоры
Шрифт:
— К сожалению, ваши друзья нас опередили, — помрачнел генерал, он не видел необходимости скрывать эту историю от подследственного. — Заполучив компрометирующие его документы, они принялись шантажировать Ольшанского, и «Лось» сунул ствол охотничьего ружья в рот…
Бывший оберштурмфюрер поморщился.
— Значит, и его смерть на вашей совести, Жилински… И сколько бед еще принесет этот «ящик Пандоры». Зачем вы отдали его?
— Я выполнил свой долг, — твердо сказал Конрад Жилински.
— Послушайте, я что-то вас не пойму. Помогать нам — долг, помогать иностранной разведке —
— Не знаю… Когда ко мне явился гауптштурмфюрер, я вспомнил о том, что я офицер СС, верный слуга фюреру, от присяги которому меня никто не освобождал. Тогда я сказал себе: «Конрад! Пришел твой час… Ты отдашь им проклятый сейф и перестанешь вести двойную жизнь, исключишь из памяти прошлое, оно никогда больше не потревожит тебя, ты останешься только Никитой Мордвиненко». Примерно так рассуждал я, соглашаясь помочь Вальдорфу…
— Значит, вы продолжаете считать себя членом организации СС?
— Теперь уже нет.
— А такая дата вам известна — 16 октября 1946 года?
— В этот день в Нюрнберге повесили главных военных преступников.
— И на этом же процессе СС объявили преступной организацией.
— Это верно, — согласился Жилински. — Правда, вы амнистировали последних пленных эсэсовцев в 1955 году, тридцать лет назад. Если мое преступление состоит в принадлежности к этой организации, то срок давности по нему уже истек.
— Поскольку вы лично не были объявлены военным преступником — то да… Но вы, Жилински, ухитрились совершить уголовное преступление в эту последнюю неделю. Вы отдаете себе в этом отчет?
— Вполне. И готов нести заслуженное наказание.
— За этим дело не станет… Конечно, суд учтет и то, что вы сами явились сюда, и то, что помогали следствию. Скажите, а что подтолкнуло вас прийти с повинной?
— Тщательный и трезвый анализ всех обстоятельств, которые сопутствовали событиям. Я понял, что рано или поздно вы поймаете меня на временном несоответствии. Ведь я утверждал, что приехал утром, а меня могли видеть ночью. Сказать правду тоже не мог. Это означало бы, что мой приезд спугнул беднягу Андрея. А когда именно он был убит — не секрет для судебно-медицинской экспертизы. Связать эти два факта не составляет для следствия труда. Да и в истории с «фронтовым товарищем» была слабина. Ведь если бы вы стали копать глубоко, а я это вовсе не исключал, то названного мною человека в Свердловске, разумеется, не нашли бы… И вообще… Я ведь профессионал, гражданин генерал. И еще в молодости уяснил железное правило: разведчик до тех пор находится в безопасности, пока контрразведка не обратила на него внимания. Ни один человек в мире не в состоянии противостоять государственному аппарату. Можно было бы, конечно, вообще исчезнуть…
— И что же? — усмехнулся Мартирос Степанович.
— Я устал, генерал. И у меня есть дочь. Она дочь Никиты Мордвиненко. Вы понимаете меня?
— Понимаю, — сказал начальник управления. — Но посочувствовать не могу. Вы сами загнали себя в угол.
— Сам, — согласился Конрад Жилински. — Разом перечеркнул сорок лет жизни.
— Из чувства эсэсовского долга и верности бесноватому фюреру, трусливо сбежавшему на тот свет, —
Конрад Жилински, опустив голову, молчал.
XLVIII
— Рыба, — сказал Аполлон Борисович и с треском припечатал к столу костяшку домино. — Салаги… Учитесь играть у старых мореманов.
С несколькими матросами, которые под его началом занимались палубными работами, Свирьин сидел за столом в подшкиперской, где парни пили обычно десятичасовой утренний чай. От чайного тайм-аута оставался десяток минут, и ребята предложили Аполлону Борисовичу забить партию-другую «козла».
— Давайте, молодцы, за работу, — сказал Свирьин, — Время ваше истекло, — как сказал врач пациенту, устанавливая диагноз… Расходитесь по рабочим местам.
В это время голосом третьего штурмана с переборки рявкнул динамик:
— Подшкиперу Свирьину срочно явиться к старпому! Повторяю…
— Нет, — сказал Аполлон Борисович, — никак не позволят советскому моряку втянуться в работу… А вы, вы давайте по местам, до вас приглашение начальства не касается.
Через несколько минут Свирьин постучал в дверь каюты старшего помощника капитана Ларионова.
— Арсений Васильевич, — сказал он, — по вашему приказанию…
И запнулся. В каюте чифа сидел тот самый тип, которого подшкипер еще недавно видел у трапа спасательного судна «Мурманец».
— Долго ходите, Свирьин, — проворчал старпом. — Ладно, не оправдывайтесь… Слушайте сюда, подшкипер. Этот человек — наш гость. Он пожарный инспектор из Министерства, зовут его товарищ Ткаченко. Будет смотреть наш пароход с точки зрения пожарной безопасности. Вы, значит, в его распоряжении. Покажете ему «Калининград», все судовые помещения. Дубликаты ключей будете брать у меня…
— Весь пароход? — спросил голосом, севшим от пронизавшего все существо страха, Свирьин.
— Весь, Аполлон Борисович, — ответил, поднимаясь из кресла, Владимир Ткаченко.
Он приветливо улыбнулся подшкиперу.
— Лайнер ваш новый и серьезной инспекции, кроме как при сдаче судна на заводе, еще не подвергался, — продолжал майор, подходя к подшкиперу. — Вот мы и посмотрим с вами, какова противопожарная обстановка на теплоходе в эксплуатационной, так сказать, стадии.
— Я тоже с вами буду ходить по судну, — сказал, вдруг помрачнев, Ларионов. — Мое святое дело… Но выборочно. У меня с пассажирами, с обслугой хлопот выше головы. А вот вы, подшкипер, при товарище Ткаченко будете неотлучно. Живет он в пятом полулюксе… Капитан хотел вас в первый Класс, но там, в пятом, будет удобнее. Обменяйтесь телефонами, чтоб держать между собой связь.
— А по машине, товарищ старпом? — спросил Свирьин.
Он понимал, что задает глупый вопрос, машина, понятное дело, не относилась к его компетенции, но подшкиперу надо было хоть что-то сказать, чтобы прийти в себя от неожиданной встречи с человеком, о котором Кеша-механик говорил ему: работает в органах!