Ящик Пандоры
Шрифт:
Учились они и вправду вместе. Даже в одной группе. И сидели в аудитории за соседними столами. И обитали в студенческом общежитии на одном этаже. Только вот не замечали друг друга почти целых два года, до конца второго курса, пока их группа не собралась на экскурсию в Звенигород.
Владимир вышел тогда в тамбур покурить. Докурив сигарету, Ткаченко открыл переходную дверь, чтоб выбросить окурок. Когда он повернулся, хлопнув дверью, в тамбуре стояла Алиса.
— Сейчас будет станция Малые Вяземы… Потом Голицыно, — сказала она. —
— Ты уже была здесь? — спросил Ткаченко у Алисы.
— Нет еще, — ответила она. — Только очень хочу побывать.
Алиса пристально посмотрела Владимиру в глаза, нечто магнетическое было в ее взгляде. Он и сейчас помнит, как охватило его тогда необъяснимое чувство, в котором были и приподнятость духа, и волнующий, сладкий ужас, желание раствориться или спрятаться, чувство, смешанное со стремлением пойти навстречу той, кто смотрит сейчас так настойчиво, строго и нежно.
— Сойдем сейчас на станции, — сказала Алиса тоном, не допускающим никаких возражений.
— А как же ребята? — робко заикнулся Володя.
— Ну их, — махнула Алиса. — Они и не заметят, что нас нет с ними.
Раскрылись с шипением двери, и двое молодых людей ступили на перрон станции, как на палубу таинственного корабля.
Они плыли на нем целый год.
— Алиса Петровна в библиотеке, — послышался в телефонной трубке голос вахтенного штурмана, — но я не могу вас переключить на нее… Что передать?
— Попросите Алису Петровну позвонить по городскому телефону, — сказал Владимир и продиктовал номер.
Алиса согласилась встретиться с ним у оперного театра. Молодая женщина не спрашивала зачем, по какому поводу он ее вызывает, согласилась она как-то обыденно и просто, будто не было и тех шести лет, пролетевших с той последней их встречи, когда Владимир увидел Алису неподалеку от Центрального дома журналистов, когда она, припарковав синий «понтиак» на Суворовском бульваре, столкнулась с Ткаченко на углу, направляясь на прием в японское посольство.
Теперь это была вовсе другая женщина. Когда-то Володя с радостным душевным трепетом ждал от нее все новых и новых указаний, наставлений, просьб и, чего там скрывать, капризов. Теперь, он ощущал это, Алиса готова была повиноваться любому его слову. И это не было стремлением приноровиться к сильной мужской руке, это стало как бы новой сутью Алисы, которая собственно говоря, и является истинной сутью женщины, а все остальное — от лукавого…
— So shall thou feed on Death, that feeds on men, did Death once dead there’s no more dying then, — произнес вдруг Ткаченко заключительные строки сто сорок шестого сонета Шекспира.
Алиса удивленно посмотрела на него.
— Почему ты вспомнил именно это? — спросила она. —
— Э, нет, — запротестовал Владимир, — на такой перевод я не согласен. Тут недавно купил я в букинистическом томик стихов Владимира Бенедиктова. Они вышли в 1884 году, в Петербурге. Там были и переводы, или подражания, как называет их поэт, сонетов Шекспира.
— Я слышала о переводе Бенедиктова, только не помню этих строк, — отозвалась Алиса.
— «Сам смерть ты объедай — ту смерть, что ест людей, перемоги ее, чтоб не достаться ей», — сказал Ткаченко.
— А что? Совсем неплохо… Тринадцатую строку он перевел просто великолепно, почти дословно. И передал присущий многим сонетам Шекспира «шокинг». Довольно выразительно и метко передал… А вот воссоздать метафористическую тонкость четырнадцатой строки поэту не удалось. Решение у него несколько лобовое.
— Может быть, — согласился Владимир и рассмеялся.
— Чему это ты? — спросила Алиса.
— Я посмотрел на наш стол и подумал, что тут годится и такой вот перевод шекспировских строк: «Отказывая в пище телу, которое является добычей смерти, ты преодолеешь смерть».
— Так это же чистой воды подстрочник, Володя…
— Верно. А теперь вспомни перевод, который ты привела. Какой разный смысл заключен в словах настоящего Шекспира и того, кто так бездарно его исправил…
— Но позволь…
Словом, все было как в старые добрые студенческие времена. Стихи Бернса и Браунинга, Кольриджа и Китса, творчество Свифта и Теккерея. Споры, разногласия, цитирование английской классики, попытки проникнуть в лингвистические тайны чужого языка, сличение его идиом с загадочными поворотами языка родного…
Владимир и Алиса сидели за столиком на полубаке шхуны «Ассоль» и пребывали в особом эйфорическом состоянии, которое присуще молодоженам в медовый месяц. А ведь у них был уже такой месяц, и даже больше — целый год… Но Ткаченко, искренне отдаваясь охватившему его душу чувству, постоянно помнил о мрачном карателе-профессионале и художнике-дилетанте Зюзюке, убийстве радиста, между которыми мнилась ему некая таинственная связь, бессмысленной на первый взгляд шифровке, предстоящей беседе с отцом Ирины Мордвиненко, который пребывал сейчас на борту шхуны… Владимир узнал об этом от боцмана-метра и ждал момента, чтобы под удобным предлогом оставить Алису.
Его выручил облаченный в экзотический пиратский наряд метрдотель.
— Не желаете ли отведать нашу новинку? — спросил он, подойдя к столику, за которым сидели Алиса и майор Ткаченко. — Сегодня подаем гостям впервые… Черный суп из каракатицы! Любимое блюдо спартанцев… Говорят, что его, этот суп, очень уважал-таки сам царь Леонид.
— Почему суп черный? — спросила Алиса.
— Каракатицу варят, не удаляя ее «черного» мешка, — пояснил Владимир. — Так сказать, в собственном соку…