Ящик Пандоры
Шрифт:
— И это не конец истории, не так ли?
— Нет, Саша, не конец. Можно сказать, это только начало. Я тебя утомил? Отложим разговор до следующего раза? Уже шесть часов.
— Ни в коем случае. Может, выпьем чего-нибудь прохладительного? Кофе-гляссе, например?
— Лучше уж коньяку,— махнул рукой Меркулов.
Это было некоторым образом диаметрально противоположное предложение, с которым Турецкий с легкостью согласился.
Меркулов потянул из кофейной чашечки коньяку и продолжил повествование.
— Летом прошлого года, за день перед моей выпиской из больницы, в мою палату положили чудовищную личность. Возраст было определить трудно, поскольку все открытые части тела сплошь являли собой след страшного
Меркулов помолчал немного, стряхивая пепел от сигареты на пол, и продолжил:
— Ты понимаешь, Саша, с шести лет я слышал дома это то ли имя, то ли прозвище. Отец мой умер вскоре после гибели матери, а бабка прожила до восьмидесяти лет, и не проходило дня, чтоб она не вспомнила этого Кирьяка. Знаешь, советскую власть она не очень жаловала, но когда я поступил на юрфак, посчитала, что я наведу порядок по части законности и найду этого Кирьяка. Я полагаю, что она сама не очень верила в его существование, просто это стало нарицательным именем того зла, которое погубило мать. И вот я слышу его от сумасшедшего комитетчика! В общем, Саша, я списал его имя с больничной карточки — Иван Никанорович Федотин, включил магнитофон и часа четыре записывал все, что этот Федотин нес. Он в своем разуме так и остановился на 1956 годе. К утру он действительно умер.
Меркулов вынул из портфеля две магнитофонных кассеты.
— Я потом подчистил запись, из четырех пленок получилась одна. А на второй — всё, что мне удалось сделать за год, прямо скажу, не очень много. И еще — возьми, пожалуйста, этот отпечаток ожерелья, мне его сегодня знакомый фотограф сделал с портрета. Может, тебе удастся найти нити. А пленки прослушай на досуге.
— Я сегодня же прослушаю! Хотя... знаешь, ко мне Ирина приехала...
— Ирина?! Что же ты молчишь?
— Да как-то:..— Турецкий посмотрел на часы.— Поехали ко мне. Ирка обещала баклажаны на ужин приготовить.
— Конечно, поехали! Симочка! Давай рассчитаемся поскорее, мы спешим на свидание к самой красивой женщине на свете!
Меркулов попробовал подняться со стула, но ему это плохо удалось.
— Да. Давай еще попьем кофе, а? — сказал он почти жалобно.— Все-таки коньяк с пивом — это не совсем хорошо для координации движений.
11
Баклажаны призывно пахли чесноком, и не было сил отказаться, несмотря на обед в «Теремке».
— Это что, по латышскому рецепту?
– спросил Меркулов.
— По-моему, по грузинскому. Моя тетка мне говорила, что она когда-то так готовила. Но синеньких тогда было не достать, сейчас можно купить в кооперативе. Вот лисички я научилась стряпать в Риге.
Турецкий окинул кухонный стол подозрительным взглядом: если все, что на нем стояло, куплено в кооперативе, то вряд ли что-нибудь осталось от Иркиных отпускных денег.
— Г'ыбы — от'ал,— объявил Меркулов трубным голосом — его рот был наполнен до отказа.
Перевожу
— Нет, с рижского базара. Десять рублей за корзиночку. Это ранние лисички, потому так дорого.
— А что, остальное все дешево? Прямо даром, да?— В голосе Турецкого звучала тихая угроза.
— А-а,— торжествовал Меркулов,— первая семейная сцена!
Им было легко и радостно втроем, как в былые времена. Можно было сесть на любое место, налить себе вина, кофе, чаю, говорить о чем угодно или молчать, если молчится. Или после ужина сесть в уютном углу под торшером, включить телевизор на низкую громкость и обсуждать проблемы Ирининой жизни рижского периода — продолжать ли ей контракт с рижской филармонией, истекающий в конце года, или искать работу в Москве. На экране западногерманский бизнесмен давал интервью, какие-то парни демонстрировали у памятника Гоголю под зорким надзором милиции, но Турецкий слышал только спокойно-веселый голос Ирины и видел ее синие, как огоньки газовой горелки, глаза- и думал, вернее, знал, что сейчас он должен сказать самую главную фразу в его и Иркиной жизни, и тогда не будет никаких проблем у них обоих, и Ирине не надо будет продлевать контракт, и даже — черт с ней, с неустойкой,— надо разорвать существующий и срочно переезжать в Москву, к нему, на Фрунзенскую набережную. Ирина замолкла на полуслове, почувствовала, что сейчас должно произойти что-то важное, чего она ожидала столько лет. Она поискала глазами сигареты, Меркулов чиркнул зажигалкой и, воспользовавшись возникшей паузой, посмотрел на экран, где происходила встреча министра экономики Шахова с американскими аграриями, рискнувшими вложить свои денежки в развитие плодородной кубанской земли. И в тот момент, когда Турецкий раскрыл было рот, Меркулов, не оценивший важности момента, решил прокомментировать происходящее в телевизоре:
— Нет, вы только посмотрите, какую девицу себе Шахов оторвал! Это что же, жена?.. А-а, переводчица! Ну и красотка! А костюм какой шикарный...
Турецкий посмотрел на Меркулова почти с ненавистью, но тот не унимался:
— Нет, ребята, вы только посмотрите, как он на нее уставился! Что-то тут нечисто, или действительно реформами пахнет? Оздоравливается наша экономика. В ней появились молодые красивые женщины, да вдобавок такие изящные. В этом году надо ждать прекрасного урожая. Да ты взгляни, Саша...
И тут с Турецким произошло что-то необъяснимое: он рванул себя за волосы, вскочил с дивана и сложился пополам, словно получил хороший аперкот в солнечное сплетение. Потом заорал в телевизор:
— Ты что, с ума сошла?!
Бросился к телефону, долго и нечленораздельно орал в трубку, пока его, очевидно, не прервали на другом конце провода. Он долго молча слушал, сказал напоследок:
— Ну, хорошо, Аня, то есть ничего хорошего,— положил трубку и произнес растерянно, обращаясь к кому-то невидимому: — Человек садится в черный «мерседес» и едет к чертям собачьим, когда человеку надо сидеть дома, и его показывают всей стране по телевизору — вот она я, смотрите,— а телевизор смотрят не только филантропы, но и гангстеры, и завтра с утра снова в «мерседес», потому что это не просто так, а решение министра экономики, которой уже не существует.
Турецкий заметил сосредоточенно-тревожные лица Ирины и Меркулова и продолжил еще более растерянно:
— Кажется, то, что я сейчас несу, не имеет ни малейшего смысла. Но дело в том, что эта красивая девица в кожаном костюме и есть Вероника Славина, и если ее будут каждый день демонстрировать по телику, то у меня очень мало шансов обеспечить ее безопасность. И мы все ничего не можем сделать, потому что это ее работа, ей за нее платят деньги, без которых человек не может существовать и растить сына. Мне надо было вместе с Грязновым сегодня проводить поиск и заниматься черновой работой...