Ярость
Шрифт:
В грубом голосе звучала ирония. Я вспыхнул, но заставил голос звучать так же ровно:
– Вы мужик, как вы сказали. Пусть так и будет. Но в тех краях, откуда я родом, мужиками называло тупое покорное быдло, грубое и ленивое.
Он широко улыбнулся:
– Да, но в революцию этих аристократов перевешали, перевешали... Было время. Я думал, их уже не осталось. Вы не из дворян, случаем? Сейчас всяк норовит назваться то дворянином, то графом, а кто понаглей – вовсе князем.
– Казацкому роду, – сказал я, – в отличие от дворянского, нет переводу. Много вы нас в самом деле вешали...
Он слушал внимательно, лицо было недвижимое, затем примирительно улыбнулся:
– Эк вас задело... Это так говорится. Вы просто чувствительны к словам. Даже не как политик, те тоже чувствительны, но только к их нынешнему пониманию, а вы вовсе в корень... Кто ж теперь так смотрит? Тогда скажем проще: вы – мужчина, и я – мужчина. В том понимании, какое вкладывалось раньше, а не сейчас. Согласны?
Я уклонился от ответа:
– Почему так уверены, что я смогу работать в вашем совете?
– Вы созидатель. Но, когда появляются первые ростки, вы, вместо того, чтобы дожидаться плодов, оставляете это другим, а сами ломитесь дальше. Потому до сих пор концы с концами сводите едва-едва... Но никому не завидуете, потому ни язвы, ни нервных припадков. Я вам не предлагаю должность министра! Всего лишь советника. Члена команды, который будет высказывать свое мнение, критиковать, предлагать какие-то варианты. Одна ваша извилина стоит иного научно-исследовательского института, а у вас этих извилин наберется, наберется. Глупо с моей стороны упускать такого человека!
Я упрямо покачал головой:
– Я же сказал, я наработаю. Любую команду развалю. Да и не люблю военных, признаюсь откровенно... даже с удовольствием.
– А кто их любит, – фыркнул Кречет. – Только подростки да перезрелые дуры из дальних деревень. Но военных в команде не будет. Даже я без погон, как видите. А что о прошлом... кто из нас не бывал в армии?
– Я не бывал, – ответил я с удовольствием.
Цепкий взгляд Кречета пробежал по мне, даже вроде бы попытался застегнуть слишком вольно расстегнутую пуговицу:
– Мне показывали досье. И там была строчка, что вы пытались попасть в ряды, но медкомиссия забраковала.
– Было другое время, – отмахнулся я. – Все же, почему я?.. Есть громкие фамилии из творческой интеллигенции, ну, такие как Цукоров или Козельмович...
Кречет поморщился:
– Это нормальные люди средней порядочности. Для нормальной страны, где хотят жить тихо и мирно, хорошо кушать и беречь здоровье. А у нас страна такая, что... нет, нужны чуточку сумасшедшие.
Мне показалось, что ослышался:
– Простите... средней порядочности? Я думал, что порядочность либо есть, либо ее нет...
Кречет отмахнулся:
– Это у вас от революционного мышления. Либо свет, либо тьма, либо ночь, либо яркий день, кто не с нами, тот против нас... А между днем и ночью бывают сумерки, а люди не праведники или злодеи. Есть и полупорядочные, и слабопорядочные, и недопорядочные. Ваш Цукоров был хорош уже тем, что все же сказал правду. Но героя из него делать –
Я сказал, морщась:
– Но все-таки сказал. А другие так и молотили языками на кухне.
– Я и говорю, порядочный, – согласился Кречет. – Но не герой. Мог же сказать и раньше? Когда еще страшно было потерять работу?.. Как теряли другие, оставшиеся неизвестными?.. Э-э-э, он был политик, еще какой политик! Знал, в какой момент можно встать и сказать гордо: «Протестую!» Так и эти среднепорядочные, которым уже достаточно тех жалких реформ. Ну, свободного выезда за рубеж, который простому народу все равно не по карману, еще – получать валюту за выступления только в свой карман, не допуская государство...
– Что вполне справедливо, – ощетинился я.
– Кто спорит? Я говорю, что эти люди уже получили свои реформы. Других им не надо. Они ходят в церковь и ставят свечи, крестятся и бьют поклоны. А в мою команду нужны люди, которые хотят вырвать страну из этой грязи как можно быстрее!
Я сказал настороженно:
– Я страшусь таких людей. Они необходимы, но только не во главе целой страны. Когда эти честные и горячие люди брали власть, одержимые идеей облагодетельствовать всех разом и сразу, то получалась либо кровавая Французская революция, либо Советская, либо движение Савонароллы, луддистов, тайпинов...
Кречет сказал успокаивающе:
– Погодите, погодите. Разве я сказал, что будем страну трясти? Вот потому-то я и хочу в команде таких людей, которые не позволят пуститься во все тяжкие.
– А я смогу не позволить?
– Скажу честно, права вето у вас не будет. Но прислушиваться к вашим советам будут все. Начиная с меня. Соглашайтесь, Виктор Александрович!
Глава 4
Неслышно отворилась дверь, вошел немолодой подтянутый человек с явно военной выправкой, но в гражданском. Бросил быстрый взгляд на меня, наклонился к Кречету, что-то шепнул. Тот хмыкнул, бросил коротко что-то вроде «Лупи», а когда тот уже направился к двери, вдруг хлопнул себя по лбу:
– Да, кстати... Что-то украинские националисты начали затихать... Подготовь пару миллионов долларов где-нибудь в западном банке. Нет, сейчас не переводи! Пусть работают на энтузиазме, сколько задора хватит... Хорошие парни. Искренние, честные. Надо их поддерживать в борьбе против проклятой Москвы, против гнусной России, что их угнетала и сейчас даже во сне видит, как бы снова покорить рiдну нэньку Украину...
Тот сказал деловито:
– Там еще одна группа появилась. Злее! Каких только собак на нас не вешают.