Ярость мщения

Герролд Дэвид

– Думаешь, она была хорошая? Могу рассказать целую кучу историй…

– Разумеется, и я могу кое-что рассказать. На каждую твою дурную историю я выдам полдюжины хороших, для ровного счета.

– А знаешь, отчего она так любила этих детей? – Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. – Потому что была уверена, что ее любовь к самой себе от этого ничуть не пострадает. Я тебе расскажу, сколько у нее было любви! Моя сестра уехала в Австралию только потому, что не могла дольше выносить молчания собственной матери. И мне настолько обрыдло заставать в ее постели нового мужика всякий раз, как

я появлялся дома, что в конце концов я перестал ее навещать. Ты же знаешь, что она отказалась от меня.

– Ты отказался от нее. Она нуждалась в тебе, парень.

– Это она так говорила. Она нуждалась. Ты что, никогда не замечал, что все в ее разговорах всегда сводилось к ней, к ее потерям и к тому, чего она хочет в данный момент? Мы ей были нужны только для сиюминутных прихотей. Ну а кто должен был заботиться о нас? Она не хотела. Она только требовала. Она кричала на меня каждый день, а вся моя вина заключалась в том, что я недостаточно ей давал. Почему, мол, я не хочу быть хорошим сыном? Она не оставила бы меня в покое. Довела бы до психушки. Почему, ты думаешь, я пошел в армию? Я мог бы воспользоваться освобождением, но это был простейший путь убраться от нее подальше.

– Она страдала, парень…

– А я не страдал? Она не обращала на меня внимания, так почему я должен был обращать внимание на нее?

– Это не одно и то же, парень. Ты потерял отца, и это трудно пережить любому. Но твоя мать потеряла больше; с этим твои утраты не идут ни в какое сравнение. Она потеряла любовника, супруга, товарища, спутника, друга. Ты потерял отца, а она лишилась смысла жизни. Все, что она когда-либо делала, она делала для твоего отца. Без него она стала одинокой – ты никогда этого не замечай, не так ли? Бедная женщина так страдала!

– Откуда тебе известно все это? – обозленно спросил я, зажав в руке костыль, как дубинку.

– Она сама мне сказала, – ответил Джек. – Нет, я никогда не спал с ней, хотя мог бы. Многие пользовались. Она была приятная дама – леди в полном смысле этого слова, – но утром они просыпались и уходили, а она вновь оставалась одна. Нет, ничего хорошего в этом не было. Они никогда не сели и не выслушали ее, не дали ей высказать все, что накопилось на душе. Она тянула к вам руки, Джим. К тебе и твоей сестре. Но Мэгги так переживала смерть своих детей, а ты настолько был поглощен собой, что вы не слышали ее. Она нуждалась в тебе – вот почему она так дергалась и металась. Она осталась голой, без жизненной брони. А потом, когда она нуждалась в тебе больше всего, ты удрал. Что ей оставалось делать? Вот она и принялась хвататься за каждого, кто мог ее поддержать хотя бы ненадолго, как утопающий хватается за любой мусор, что плавает на поверхности. Ты же замечал только судороги. Ты никогда не видел тонущего человека. – Он фыркнул. – Наверное, это произошло потому, что на какое-то время ты смирился с тем, что сам идешь ко дну.

– Ты – сукин сын, – холодно сказал я. – Ты не знаешь, через что я прошел.

– Ты прав, не знаю, и знать не хочу. Но думаю, что ты эгоистичный избалованный барчук, и мне не хочется терять на тебя время. Я помогаю тебе с этим забором только потому, что об этом меня попросила Бетти-Джонс А может быть, немного и из уважения к твоей матери, как, огреешь

меня своим костылем или все-таки положишь его на место и займешься делом?

Я швырнул костыль ему под ноги. Это было глупо. Но Джек промолчал.

Так что я подобрал костыль и вбил его в землю, закрепив виток бритвенного полотна. Вбил газовым молотком по самую шляпку – следующие шесть тоже.

Джейсон был прав. Разозлить кого-нибудь весьма поучительно.

А потом я замер во фрустрации.

– Что стряслось, сынок? – неожиданно спросил Джек.

– Ничего, – огрызнулся я. – Все. Проклятье! Ненавижу быть неправым. – Я стоял, упираясь молотком в седьмой костыль, но не смог даже нажать на кнопку, вдруг ощутив неожиданную слабость и упал на колени. – Я постоянно тяну из себя жилы, чтобы сделать как можно лучше, но все всегда недовольны.

Я удержался, чтобы не сказать больше. Судорога сжала горло. Глаза жгло.

Поглядев на залив, я ожидал, когда фрустрация отпустит меня. Вода была темной, серой и грязной. Красные слизни? Не исключено. Я перевел взгляд на Джека. Он ждал.

– Ладно, у меня никогда не было возможности сказать ей «прощай». По крайней мере, отец и я… Но…

– Я был прав. Ты не плакал по ней, верно? Я сверкнул на Джека глазами.

– Иди к черту. Оставь меня одного.

С трудом поднявшись на ноги, я поковылял прочь, чтобы немного побыть в одиночестве. Остыть. Через кусты продирался Голубчик и цокал.

– Я не понимаю тебя. Почему ты не говоришь по-человечески?

Кажется, он обиделся и быстро подался назад, а я почувствовал себя еще большим болваном, чем прежде. Все правильно: сорвал злость на ребенке.

Кроме того, все, что сказал Джек Балабан, было правдой.

Я бросил ее, когда она нуждалась во мне больше, чем когда-либо. Точно так же я предавал всех, когда они нуждались во мне. Это стиль моей жизни: подобраться поближе, так близко, чтобы человеку было больно, – а потом предать.

Но прежде убедиться, что для этого есть хороший повод.

Хороший повод всегда снимет вас с крючка.

Забавная вещь, но я не мог заплакать.

Потому что не мог ее вспомнить. Я не помнил ее лица.

Передо мной стояла загадочная улыбка японца, что обедал тогда с нами. Я видел елейную хищную рожу человека, с которым она спала, Алана Уайза, или как там его звали. Вспоминал, как они удивлялись по поводу червей. Я вспоминал все, только какое мне дело до этой чепухи.

Вспоминалось лишь плохое: в тот раз она сделала то, в этот раз – это. Я был рад избавиться от нее.

Нет. Джек Балабан – глупый старый валлиец, который сюсюкает с детьми. Как я могу оплакивать человека, которого так ненавижу?

Проклятье!

Я пошел через кусты в том направлении, откуда появился Голубчик.

Однажды я позвонил доктору Дэвидсону в Атланту. В тот раз он подошел к телефону.

– Можно ли скорбеть по целой планете? Он не сказал ни «да» ни «нет».

– Ты не считаешь это возможным, если спрашиваешь.

Я был вынужден согласиться.

– Джим, – сказал он. – Земля – это часть тебя; холодные зеленые холмы Земли – часть всех нас и всегда будут ею. Мы не потеряли их. Просто надо отыскать их в своем сердце и сохранить, как картину того, что было когда-то.