Ярмарка невест
Шрифт:
Надо ли говорить, что помочь девам захотели практически все? Тем более, что «вакханки» усиленно сопротивлялись своему спасению, подливая гостям вино, и весело что-то щебеча. Веселуха набирала обороты, то тут, то там даже начали вспыхивать вполне так себе теологические споры, и дело едва до драки не дошло, но тут подвыпившим гостям предложили сыграть в новую игру, а более консервативным — в уже давно известные, с некоторыми крохотными изменениями в виде крупье и участия клуба во всех играх.
Несколько стоящих возле стен столов были закрыты покрывалами. К ним подошли, судя по выправке гвардейцы, и открыли столы взорам гостей. Столы были для карт, для костей, а в центре стояла рулетка. Сам
В общем, вечер удался на славу. Когда гостей около четырех часов развезли кого куда, чаще всего в посольства, потому что Ушаков в последний момент передумал и открытие клуба состоялось в присутствии исключительно иностранцев, мы сели подводить итоги, и я немного охренел, если честно. Нет, я знал, что за моим плечом стоял черт, который и заставил меня внести в этот мир рулетку гораздо раньше, чем она появилась на самом деле, и также я знал, что люди этого времени очень азартные и часто увлекающиеся, но, чтобы настолько? Так, например, Жак-Жоакен Тротти, маркиз де ла Шетарди, казалось бы, один из наиболее осторожных людей, присутствующих здесь, умудрился проиграть клубу всю свою коллекцию вин, а он только шампанского припер в Россию больше шестнадцати тысяч бутылок, а также замок Четарди, что располагался где-то в провинции Лимузен, и это был далеко не самый крупный проигрыш.
К утру Румянцев, который был трезв и от того пребывал в прескверном расположении духа, заявил.
— Зачем нам вообще воевать, если мы можем просто выиграть полмира? — по распоряжению Ушакова нас обслуживали отдельно, и наливали в кубки обычную воду, отсюда и недовольство собственной трезвостью у Петьки и образовалось.
— Не льстите себе в своих оценках, Петр Александрович, — усмехнулся Ушаков. — Такие вещи лишь однажды и случаются. — Я в этот момент лишь покосился на него, и не стал говорить, что он даже не представляет, насколько могут быть безумны люди в своих попытках отыграться.
Как бы то ни было, но открытие клуба можно считать успешным, и сейчас важно посмотреть на реакцию протрезвевших гостей. Мы же, вернувшись уже под утро, были разбужены Федотовым, чтобы ехать в Ораниенбаум.
Несмотря на то, что мой небольшой отряд стремился попасть в Большой дворец, как я его по себя окрестил, как можно быстрее, уже при подъезде к Ораниенбауму я встретил неожиданное препятствие в виде перегородившего дорогу возка, из которого выскочили два человека, которые громко о чем-то спорили, стоя прямо на узкой расчищенной дорожке, объехать которых не было никакой возможности. При этом, даже заметив кавалькаду, они не прекратили своих споров, а наоборот развернулись в мою сторону, явно ожидая, когда мы подъедем поближе. В одном из спорщиков я узнал Ломоносова, второй был мне неизвестен. Остановившись, я спешился. Нельзя сказать, что я был доволен остановкой, и всем своим видом выражал недовольство.
— Михаил Васильевич, я вижу, вам совершенно заняться нечем, раз вы так далеко от Академии наук базары разводить вздумали, — поприветствовал я Ломоносова.
— Ваше высочество, я как раз еду в мануфактуру, вместе с господином Эйлером, чтобы доказать ему, что мы здесь вполне сможем изготовить необходимые для его исследований оптические приборы, — Ломоносов поклонился и, бросив яростный взгляд на Эйлера, который смотрел на меня, нахмурив лоб, продолжал. — Но, похоже, господин Леонард всерьез вознамерился сбежать, как та крыса, лишь почувствовав тень трудностей.
— Я уже два года как просил об отставке! — взвился Эйлер. — Меня ждет пост при Берлинском университете. Король Фридрих дает мне уникальную возможность основать
— И это не повод, чтобы заявлять о том, что я ничего не смыслю в изготовлении стекла и не смогу эти знания перенести на создание оптических приборов! — я помотал головой. Похоже, что спорщики уже забыли, что я стою тут перед ними и вернулись к прерванному спору.
— Да кто вы вообще такой, чтобы указывать мне, что делать и как дальше строить свою жизнь? Выскочка!
— Хватит! Баста! — заорал я, привлекая тем самым к себе внимание. — Вы, Михаил Васильевич, сейчас заткнетесь и проводите господина Эйлера на мануфактуру. Молча. А вы, господин Эйлер, составите мне список ваших претензий, из-за которых планируете покинуть Российскую империю. Полагаю, что кое-что я смогу изменить уже на своем уровне. Кроме того, вы оба остынете, соберете всех господ ученых Академии наук в одном зале и совместно составите на бумаге список необходимого для создания большого многопрофильного университета. На все про все даю вам три дня. Через три дня жду вас в десять утра в своем кабинете. Вас двоих от имени всех. Не надо ко мне всей вашей развеселой компанией заваливаться. — Я бросил взгляд на Олсуфьева, который кивнул, показывая, что все запомнил и исполнит в лучшем виде. И мне напомнит, если я вдруг забуду, а вероятность этого была довольно большая, потому что двое суток почти без сна давали о себе знать — в голове стоял гул, и мысли никак не могли прийти к общему знаменателю. Хотя сейчас у нас были деньги, клуб внезапно уже с первого дня начал приносить очень нехилый доход, часть которого вполне можно было потратить на спонсорство. — А теперь, пошли вон, вы мне дорогу перегородили, — процедил я, после чего развернулся, направляясь к своему коню.
Наверное, я сейчас говорил излишне резко и эмоционально, но, черт подери, я никогда не страдал излишним терпением, а в последние дни его пытались испытывать все, кому не лень.
К дворцу я подъехал в самом скверном расположении духа, которое только можно себе вообразить. Бросив поводья подбежавшему парню, судя по всему мастеровому, я быстро взбежал по ступеням и, войдя внутрь огромного здания, сразу же направился к западному крылу. Сопровождающие едва поспевали за мной, потому что все, чего я сейчас хотел, это разобраться с внезапной проблемой и поехать уже досыпать.
Возле самого входа в крыло, перекрытого массивной дверью, я встретил Брюса, бросившегося ко мне, как только я показался в начале длинного коридора.
— Ваше высочество, слава Богу, вы приехали, — он сложил руки в молитвенном жесте на груди. — Сделайте уже что-нибудь, ради всего святого, а то работники скоро не выдержат и грех на душу возьмут, вот помяните мое слово.
— Я смогу что-нибудь сделать, Александр Романович, только в том случае, если вы мне скажите уже, наконец, что, вашу мать, тут стряслось! — Брюс не успел ответить, потому что в тот момент, когда он рот открыл дверь приоткрылась и из образовавшейся щели высунулось дуло древней пищали.
— Не пущу. Убивайте меня, но не пущу. Варвары! Сатрапы! — взвыл из-за двери старческий голос, а дуло, заставившее нас с Брюсом прижаться спинами к стене, заходило ходуном.
— Кто это? — почему-то шепотом спросил я у Александра Романовича.
— Смотритель галереи, — также шепотом ответил Брюс. — Когда Меншикова… того… про дворец и галерею все забыли, да и не было среди правителей более ценителей искусства, каким себя его величество Петр Алексеевич считал. Меншиков же для него старался, коллекцию свою собирая, сам-то он с трудом картину от гравюры отличал.