Ярче солнца
Шрифт:
— Нет. — И через несколько шагов я уже рядом с ней. Беру ее за локоть.
— Нет?
— Я знаю, ты еще сердишься, — начинаю я.
— Да нет, я…
— Сердишься, и это ничего, я заслужил. А еще ты пытаешься показать, что ты сильная, что я тебе не нужен, но это не значит, что нам обязательно расходиться. Хватит упрямиться. Слушай. — Я делаю паузу и продолжаю тише: — И еще я знаю, что ты о чем-то мне не говоришь. Ничего, твои секреты — это твои секреты. Но если это что-то тебя пугает, я не позволю тебе бояться в одиночестве. Так что я пойду туда, куда
Эми открывает рот, чтобы возразить.
— Никаких возражений, — говорю я.
И в первый раз за целую вечность улыбка добирается до ее глаз.
Первым делом мы идем в питомник, хотя мне совершенно ясно: Эми считает, что ответы спрятаны в Регистратеке. С самого моего выступления мы не сказали ни слова, но примерно между полями с соей и арахисом молчание становится каким-то легким и дружелюбным. Не неловким, не странным — мы просто идем рядышком по тропинке.
Прямо перед поворотом на кроличье поле тропа сужается, мы оба одновременно шагаем к центру. Я случайно касаюсь ладонью ее руки, но тут же отдергиваю и на всякий случай опускаю руку в карман, чтобы быть уверенным, что это не повторится. Бросаю взгляд на Эми, проверяя, заметила ли она, и в тот же самый момент она поднимает глаза. Она улыбается, и я улыбаюсь тоже, она толкает меня плечом, я толкаю в ответ, и мы беззвучно смеемся.
А потом вдруг дорогу нам перебегает кролик.
— Странно, — говорю я. — Как это он умудрился сбежать?
— Забор сорвали. — Эми показывает рукой туда, где хлипкая проволочная сетка оторвана от столба и смята, так что сквозь дыру может спокойно пройти человек.
— Как ты думаешь, что-то случилось? — шепчет она.
Я не отвечаю. Нет нужды. Тело, лежащее посреди поля, и так достаточно красноречиво.
18. Эми
На кроличьем поле я впервые почувствовала ужас. Не страх, нет — страхов я и раньше в жизни натерпелась и на корабле, и на Земле. Но ужаса я не знала до того момента, как посмотрела в глаза девушке с фермы и поняла, что внутри у нее пустота.
Вот и сейчас, когда Старший переворачивает тело лицом вверх, я снова вижу в глазах этой девушки пустоту.
Падаю на колени рядом с ней. Старший подносит руку к шее — сообщает Доку и полицейским. Но уже поздно. Слишком поздно.
Внутри закипает отвращение, но разум все же отстраненно регистрирует подробности. Руки девушки широко раскинуты, на запястьях — темно-фиолетовые синяки. На шее — следы пальцев. Юбка задрана. Широко распахнутые глаза немигающе уставились в металлическое небо. У босой ноги копошится крупный кролик. Ноги испачканы в траве и земле, будто она бежала и падала. Я бережно натягиваю подол юбки на колени, расправляя так, что она почти скрывает грязь, а потом опускаю девушке веки.
— Кто мог такое сделать? — спрашивает Старший.
«Мы можем делать что хотим», — сказал тогда Лютор.
Открываю рот, но слова застревают в горле. Пытаюсь вытолкнуть их силой, но в итоге издаю лишь почти беззвучный испуганный писк.
—
Док принимается осматривать тело. Я ему мешаю, конечно, но у меня нет сил подняться — в конце концов Кит берет меня за локоть и поднимает с земли. Отведя в сторону, поворачивает лицом к стене, прочь от зрелища смерти.
— Вот, — говорит она, протягивая мне что-то. Маленький зеленый пластырь.
— Нет, — на автомате отвечаю я. Лекарствам на этом корабле я не доверяю.
— Это поможет успокоиться, — не отступает Кит.
— Нет.
Снова поворачиваюсь к телу. Старший с Доком оба сидят на коленях рядом с девушкой и взволнованно переговариваются. Спорят.
— Старший! — звучит с дальнего края поля. К нам бежит корабельщица — высокая, стройная, с безукоризненной прической. Старший встает.
— Марай, спасибо, что пришла.
— Ты приказал, — просто говорит она.
Все трое стоят над телом, не обращая на меня никакого внимания. Старший с Доком обсуждают вскрытие, а Марай быстро набирает что-то на пленке, пальцы так и порхают. По команде Дока Кит убегает готовить палату для процедуры. Вскоре приходят еще люди — все как один в жестких темных костюмах, какие носят главные корабельщики. Они говорят с Марай и Старшим, а потом отправляются выполнять поручения — один ловит сбежавших кроликов, другой чинит изгородь. Третий привозит электрическую тележку и грузит на нее тело убитой.
Все это время я стою в уголке и никак не могу отвести взгляд от лица девушки, от ее закрытых глаз. Мне вспоминается то, как она плакала и не могла понять почему.
Движения Старшего полны деловитой стремительности. Он моложе всех на корабле, даже я почти на год старше него, но стоит ему отдать приказ, и люди бегут выполнять. Хоть я никогда не сомневалась, что из Старшего выйдет идеальный командир «Годспида», мне еще не приходилось смотреть, как он руководит. По крайней мере, не в такой напряженной ситуации. И хотя это лишь доказывает, что он способен командовать кораблем, как я всегда и считала, но в то же время заставляет меня чувствовать себя еще более одинокой. Я не знаю его. Или, если точнее, я знаю только одну его сторону. Я знаю Старшего, который добр и предан, как щенок, но вот этого человека, раздающего взрослым приказы, которые тут же выполняются, я не знаю. Этот Старший никогда еще не был для меня таким чужим.
— Я постараюсь собрать как можно больше образцов ДНК во время вскрытия, — говорит Док, глядя, как двое корабельщиков кладут тело на тележку.
Мне хочется сказать: думаю, я знаю, кто это сделал.
— Как ты считаешь, мы сможем идентифицировать убийцу? — спрашивает Старший. — Я дам тебе доступ к базе данных биометрического сканера.
Док идет следом за тележкой.
— Возможно, под ногтями что-то есть. Если нет, полагаю, в данном случае осталась семенная жидкость. Возможно, понадобится пара дней, чтобы провести тесты и прогнать результат через все записи.