Ярче солнца
Шрифт:
Я вдруг чувствую себя так, слово вторгаюсь в святая святых. Неважно, что Харли больше нет: эта комната по-прежнему принадлежит ему, и мне здесь не место.
Я пришла за картиной. Надо взять ее и уходить. Оглядываю комнату, ища то единственное полотно, которое было подарено мне. Вот, вот, под окном, это оно, черное небо. Бело-серебряная россыпь звезд. Золотисто-оранжевая рыбка у его лодыжки. Харли.
Бросившись через комнату к холсту, я случайно задеваю бедром линейку на краю стола, и она дергается, сметая с него все бумаги. Падаю на колени и стараюсь собрать как можно
— Ты что тут забыла? — раздается вдруг шипение со стороны двери, подтверждая мои страхи. В животе дергает от чувства вины.
Поднимаю взгляд. На пороге, освещенная лампами из коридора стоит Виктрия. Она делает шаг в комнату, и ее окутывает одеялом теней.
— А? — По сердитому нетерпению в ее голосе я понимаю, что то, что случилось в библиотеке, ничего не изменило. Ей важно только то, что я нарушила неприкосновенность комнаты ее друга.
Она так сильно стискивает кожаный переплет небольшой книжицы в руках, что костяшки белеют. Не могу я ее понять: она ненавидит меня за то, что я рассказала ей о небе, игнорирует, что я спасла ее от Лютора, злится, просто потому что я зашла в комнату Харли.
— Тебе здесь не место, — выплевывает она.
— Я знаю… я…
Виктрия проходит через комнату и вырывает рисунки у меня из рук, хватая их так резко, что мнет тонкую бумагу, и несколько листков рвется.
— Это не твое!
Я сощуриваюсь.
— Это мое. — Прижимаю к себе картину. Она и правда моя.
— Забирай. — Она начинает осторожно подбирать рассыпанные листы, и едва ли у нее получилось бы яснее показать, что мне пора выметаться.
Шагаю к выходу, унося с собой холст. У двери снова оборачиваюсь, но Виктрия не обращает на меня внимания. Она сложила рисунки обратно на стол и теперь разглаживает один из них. Из-за ее плеча я вижу — это тоже эскиз. Вроде бы Старший, но выглядит взрослым, и на угольных губах его играет усмешка, которую я ни разу у настоящего Старшего не замечала. Странно, обычно рисунки Харли похожи на оригинал как две капли воды.
Подхожу ближе, но Виктрия не реагирует. Никогда не видела у нее на лице такой тоски. Да и вообще ни у кого не видела — вот только у самого Харли, когда он рассказывал мне о Кейли.
— Виктрия? — зову я.
Подскочив на месте, она дергает рукой, и рисунок Старшего скользит на дальнюю сторону стола.
— Ты взяла, что хотела, уходи!
Смотрю ей в лицо. На секунду глаза ее снова обращаются на стол и угольный портрет, выдавая глубоко спрятанную любовь.
Не сказав больше ни слова, я ухожу.
И, только вернувшись к себе в комнату и окунув кисть в густую белую краску, осознаю, что на портрете был вовсе не Старший. Морщинки в уголках глаз, изогнутые в усмешке губы — это мог быть только Орион.
15. Старший
Стоит отойти от Регистратеки, как меня вызывает Док.
— Где ты? —
— У Регистратеки.
— Отлично. Подойди к стене рядом с садом.
— Зачем?
— Трудно объяснить. Просто подойди.
— Но… я хотел поговорить с…
— Поговорить с Эми? — спрашивает он, чеканя каждое слово.
Да, именно. Вспышка Барти и изрезанный портрет только напомнили мне, что Эми — одна из немногих на всем этом долбаном корабле, кто не ждет, когда же я напортачу. Я должен извиниться — еще раз — за то, что обозвал ее. Мне хочется сказать: я сделаю все, что угодно, чтобы она почувствовала себя на «Годспиде» в безопасности.
Хочется сказать, что если единственное, что вернет свет улыбки в ее глаза, это ее родители — что ж, может, стоит их разбудить. И хоть я и знаю, что вот это последнее я ей сказать не могу, мне нужно заглянуть ей в глаза и убедиться, что она знает, я пошел бы на это, если бы мог.
Мое молчание достаточно красноречиво.
— Старший, это твоя обязанность. Ты не можешь то быть Старейшиной, то не быть. Ты. Все время. Старейшина. Даже если не хочешь так себя называть.
А вот и выволочка, которой я так ждал. Вздыхаю.
— Ладно. Сейчас буду.
В саду меня встречает Кит, помощница Дока. Док не хотел брать ученика, но он уже в возрасте, когда-нибудь ему потребуется замена, и я настоял. Из всех желающих Кит оказалась наиболее подходящей. Не лучшей с профессиональной точки зрения — Док постоянно жалуется на то, как медленно она все схватывает, — а самой заботливой с пациентами, и я подумал, что Доку нужен рядом кто-то более человечный. Доку мое решение было не по нраву, но он смирился.
— Спасибо, — говорит Кит. — Мы просто не знали, что делать.
— Что случилось? — спрашиваю я, следуя за ней по тропинке мимо гортензий и пруда к металлической стене за садом.
Док присел на землю, в кои-то веки не думая о том, что на брюках появятся пятна от земли и травы.
У стены на коленях стоит женщина. Она немного напоминает картинки, изображающие сол-земных людей во время молитвы: руки лежат на земле ладонями кверху, туловище наклонено вперед, лицо уперлось в металлическую стену.
— Не хочет вставать, — объясняет Док.
Кладу ладонь ей на спину. Она не вздрагивает — совсем не замечает меня. Перемещаю руку на плечо и мягко тяну. Наконец она сдвигается и подается назад, садясь на корточки.
Я ее знаю.
Я стараюсь помнить всех на корабле, но у меня не получается. Их слишком много, и, сколько я ни стараюсь, всех выучить не могу. Но эту женщину знаю.
Ее зовут Эвали, и она работает в Городе на продуктовом складе. Ребенком я жил у них в семье — не помню когда именно. В то время, кажется, она была нормальной, но потом, когда я навещал их перед переселением на уровень хранителей, ее уже точно дурманил фидус. Так или иначе, она всегда была ко мне добра. Однажды я обжегся, когда учился упаковывать в банки стручковую фасоль, и она мазала мне руку мазью и не смеялась над моими слезами, хоть я и был уже слишком большим, чтобы плакать из-за такой мелочи.