Японский городовой
Шрифт:
Наконец, когда отряды уже порядочно сблизились, удалось определить по рисунку мачт головного: это оказался корвет типа «Конго», по мелким деталям — вероятно, «Хиэй». Судя по скорости сближения, японцы шли на десяти-одиннадцати узлах, что для старого корвета было скорее всего пределом. Так торопиться они могли лишь в единственном случае — для боя. «Мономах» на предельном напряжении изношенных котлов мог бы дать до пятнадцати узлов, а «Память Азова» и все семнадцать, если машинная команда не подведёт, но Дубасов не видел оснований так разгоняться. Проскочить мимо японцев было всё равно невозможно, пытаться уйти от них — значило показать трусость и подставить «Азов» продолжительному обстрелу вдогон.
Японский отряд приблизился и развернулся, ложась на почти параллельный, слегка сходящийся курс. Третьим в японской линии оказался неизвестный корабль примерно в три тысячи тонн, и по некотором обсуждении на мостике «Мономаха» решили, что это новейший «Чиода», лишь несколько месяцев как полученный японским флотом. С расстояния в двенадцать кабельтов японцы подняли боевые флаги и некое сообщение, которое можно было истолковать как «За честь императора», и корветы открыли огонь из главного калибра.
Пока это выглядело скорее смешно, чем опасно, и Дубасов распорядился поднять сигнал «Прекратить огонь», и слегка довернуть, чтобы ускорить сближение. К его удивлению, по «Мономаху» стреляло лишь правое носовое орудие «Хиэй», все остальные целились по «Азову», хотя и дали пока далёкие промахи. К моменту, когда медлительные крупповские семидюймовки дали второй залп, линии сблизились до десяти кабельтов. Сразу вслед за ним японцы ввели в действие и средний калибр. Запас терпения и миролюбия Дубасова подошёл к концу, и он распорядился открыть огонь. В пристрелке на такой дистанции особой нужды для выученной команды «Мономаха» не было, и море перед бортом «Хиэй» вскипело от падения снарядов бортового залпа.
У Николая продолжала болеть голова. Виноват в этом был скорее уже не сабельный удар, лишь чудом не раскроивший череп, или близкий разрыв снаряда, а огромное нервное и мыслительное напряжение последних пятнадцати часов. Невозможно было поверить, что столько вместилось в столь короткий промежуток времени — покушение, ранение, медицинские хлопоты, поездка на поезде, обстрел и ответное избиение японцев в гавани, взятие города на шпагу, переговоры с японским императором… никогда ещё Николай не жил столь насыщенной, опасной и увлекательной жизнью. Однако же и башка трещала немилосердно.
Вошедший в кабинет Джоржи сообщил о приближении, предположительно, японского боевого отряда. Николай полагал, что все вопросы с японцами уже решены на встрече с императором, и опасаться в сущности нечего… но два вчерашних нападения приучили его к неприятным сюрпризам. Японский городовой снился ему полночи, неожиданно появляясь в самых разных антуражах, и Николай изрядно притомился и дурно выспался, убивая его во сне всё новыми способами. Оставаться в каюте было гораздо скучнее, чем лично наблюдать обстановку, и цесаревич направился на мостик.
Там уже собрались не только причастные к управлению кораблём моряки, но и офицеры свиты с князем Барятинским во главе. Генерал, получив ранение и побывав в деле, изрядно взбодрился и как будто даже помолодел. Николай поднял к глазам поданный ему бинокль, наблюдая за разворачивающимся японским строем. Раздавшийся гул японского залпа заставил его поморщиться и бросить:
– Японский городовой… они всё никак не уймутся…
Упоминание городового, уже ставшее среди
– Не стоит праздновать труса на виду команды, господа. Пока это скорее нелепо, чем опасно. Однако же какого чёрта им нужно, хотелось бы мне знать? С микадо уже всё как будто решено…
Штурман «Азова» покачал головой и ответил:
– Ваше Высочество, они могли выйти в море до того, как Вы встретились с микадо… или вовсе ему не подчиняются.
– Судя по сигналам, они радеют как раз за его честь, - Георг закончил разглядывать флаги между мачт японских кораблей. Второй раз выстрелили 17-сантиметровки, заработал средний калибр корветов, борт «Чиоды» замигал бесконечной чередой вспышек, оглашая море сухим треском выстрелов. Ударил всем бортом «Мономах», заслонив головного японца чередой столбов воды, и Энквист со вздохом отдал приказ артиллерийскому офицеру:
– Откроем и мы огонь, пожалуй…
– По «Чиоде»?
– Да пожалуй что и по нему…
Артиллеристы «Чиоды» тем временем развили бешеный темп стрельбы, вплотную приблизившись к паспортной скорострельности орудий. Каждая из шести наведённых на «Память Азова» пушек выпускала в минуту до шести снарядов, правда, попаданий пока достичь не удавалось. Внезапно один из снарядов, шедших перелётом, врезался в рей. Веер осколков снаряда и обломков, выбитых из здоровенного, больше телеграфного столба, бревна, ударил поперёк мостика.
Николай пришёл в себя, с трудом разлепив веки. Перед глазами всё плыло, голова кружилась, тошнило. Лежать было жёстко и неудобно, знакомые голоса что-то резко говорили неподалёку. Напрягшись, Николай приподнял голову и попытался осмотреться. Он лежал на койке в корабельном лазарете, в углу, а в ногах койки примостился князь Барятинский. Голос Рамбаха зло сказал: «Да держите же его крепче!», прибавив следом грязное ругательство на немецком. Николай оттолкнулся руками и сел. Всегда любезный и предупредительный доктор, в залитой кровью накидке, ловко орудовал короткой пилой, отрезая распластанному на столе, рвущемуся из рук санитаров матросу ногу выше колена. Все койки были заняты, на соседней лежал с закрытыми глазами мертвецки, иззелена бледный капитан Ломен, укрытый подоткнутой под матрас простынёй, и Николай вдруг вспомнил, что не навестил его ни разу с момента злосчастного попадания в гавани. Корабельный врач торопливо перевязывал ещё одного раненого, стоящего прямо в проходе, а двое санитаров выносили прочь обмякшее, залитое кровью тело с болтающейся из стороны в сторону головой. Николай поднялся, пошатнувшись, и спросил у вскочившего поддержать его Барятинского:
– Что со мной?
– Вас контузило обломком рея, Ваше Высочество, случайное попадание в мачту…
– Да что же это за чёрт знает что такое!..
– внезапно накатившая, неведомой ему доселе силы ненависть накрыла цесаревича с головой. Какие-то мерзкие ничтожества смели уже в который раз нападать на Него, покушаться на Его жизнь, причинять смерть, боль и страдания защищающим Его подданным. Ничего, им недолго осталось…
Волна ненависти схлынула, унося с собой боль и слабость, оставляя холодную, расчётливую злость и покалывающую кончики пальцев энергию. Стремительным шагом Николай двинулся прочь из лазарета, не замечая шарахнувшихся с прохода санитаров. Князь Барятинский с трудом поспевал за ним.