Яковлев А. Сумерки

Неизвестно

Председательствующий сообщил съезду о моем отказе

баллотироваться на эту должность. Все это происходило 15 марта 1990 года. Председателем Верховного Совета СССР избрали Лукьянова. Как показало дальнейшее развитие, это было серьезным поражением демократических сил.

Пророков в стране не оказалось, а дураков — в избытке. К сожалению, в России очень много всесторонне недоразви­тых личностей. Они-то и пошли на августовский мятеж 1991 года. Они и до сих пор время от времени заказывают музыку, а мы поем, очень часто не зная, о чем поем. Только потомки верят мыслителям, современники упиваются реча­ми демагогов. Но меня особенно удивило то, что бывшие чле­ны антигосударственного вооруженного мятежа пользуются финансовой опекой некоторых нынешних

банкиров и про­мышленников. Ведь приди гэкачеписты к власти, эти капита­листы первыми бы угодили в тюрьму. Остается предполо­жить только одно — еще с давних пор они были связаны со спецслужбами. Другого объяснения найти невозможно.

Итак, одни волнения кончились, начались другие. Впереди маячил XXVIII съезд. Настроение было ужасное. Появились признаки агонии и этой власти. Я почувствовал, что уже не нужен Горбачеву, а потому решил упростить ситуацию, на­писав ему следующую записку.

«Обдумывая наш последний разговор, я все больше ут­верждаюсь в мысли, что при Президенте СССР (с непосред­ственным выходом на группу советников) должен действо­вать современный научный центр гуманитарных исследова­ний. Как я Вам уже говорил, такой центр крайне важен для проведения постоянной аналитической и прогностической работы, в необходимых случаях — строго конфиденциальной, в интересах института президентства...

Поэтому я прошу Вас рассмотреть вопрос об организации при президенте СССР Фонда (Центра) общественно-поли­тических и гуманитарных исследований. В практическом плане это возможно сделать на базе Института общест­венных наук, который может быть выкуплен у КПСС.

Хотел бы еще раз подчеркнуть крайне важное значение такого проекта как с точки зрения текущих и долговремен­ных потребностей президентской власти, ее укрепления и действенности, так и для развития отечественной науки в интересах обновления и демократизации нашего общества. 13 февраля 1991 года».

Сказал Горбачеву, что хотел бы поработать в таком Цент­ре. Он ответил так: «Я не возражаю, но договорись с Дзасо­ховым, секретарем ЦК». Позвонил Дзасохову. Практически получил отказ, что меня обидело до глубины души. Посколь­ку Горбачев в этой связи пальцем не пошевелил, я понял, что отказ был согласован. Для меня все это прозвучало дополни­тельным сигналом, что Михаил Сергеевич хочет удалить меня из своего окружения. Удалить подальше. Видимо, не выдержал нажима со стороны нового Политбюро. Потом я узнал, что на базе Института общественных наук создан на­учный центр под руководством Шахназарова — помощника Г орбачева.

Неожиданно в апреле 1991 года Горбачев включил меня в делегацию, отправляющуюся в Японию. Он знал мой инте­рес к этой стране. Делать там мне практически было нечего, обязанностей никаких. Я воспользовался свободным време­нем и решил официально обратиться к Михаилу Сергеевичу с запиской-предупреждением о том, что готовится государст­венный переворот. Я долго колебался, дело-то серьезное, а фактов у меня не было — только интуиция. Приведу эту записку с некоторыми сокращениями.

«Очень сожалею, что в японской суматохе не удалось отыскать время для совета. Наверное, в разговоре, когда глаза не обманывают, легче донести те размышления и муки, которые овладевают мною все сильнее. В сущности, речь идет об императиве, о котором я писал Вам еще в конце 1985 года, о формировании двухпартийной системы. Вопрос этот сейчас, при разгуле страстей и при низкой политиче­ской культуре, стал актуальнее, чем когда бы то ни было. Это судьба перестройки. Уже ясно, что в нынешних условиях две партии лучше, чем одна или сто. Общество может при­нять такой поворот.

Насколько я осведомлен, да и анализ диктует прогноз: ГОТОВИТСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ СПРАВА (то есть коммунистический. — А. Я.). Образование партии «Со­юз» резко изменит обстановку.

Наступит нечто, подобное неофашистскому режиму. Идеи 1985 года будут растопта­ны. Вы да и Ваши соратники будут преданы анафеме. По­следствия трагедии не поддаются даже воображению.

Выход один (в политическом плане): объединение всех здо­ровых демократических сил, образование партии или движе­ния общественных реформ. Я берусь посвятить остаток своей жизни на это дело, то есть на создание прочной соци­альной базы перестройки, базы демократической и цивилизо­ванной. Понимаю все трудности и неприятности для себя, но уверен: идти вперед будет легче — появится надежная опора для маневрирования, для уверенной политики без ог­лядки.

Конечно, все это должно остаться между нами, как и в

1985 году...

Хотелось бы надеяться, что я убедил Вас в своевремен­ности и императивности этого дела. Я верю в создание на этом пути новой политической ситуации, благоприятной для преобразований. Уверен: здравый смысл способен стать стержнем политики. 18 апреля 1991 года, Токио».

К сожалению, понимания со стороны Горбачева это пре­дупреждение не встретило. И на этот раз мне было трудно понять Михаила Сергеевича. К этому времени я фактически был отстранен от реальных дел. Я еще не знал тогда (хотя и чувствовал), что Крючков затеял против меня операцию про­вокационного характера, начал подслушивать телефонные разговоры, содержание которых направлялось в секретариат президента. Изоляция была весьма ощутимой, била по само­любию. Меня выдавливали.

Я свято верил и продолжаю верить, что свобода — един­ственный путь спасения России от гибели. Это в идеале. А на практике улетучивались романтические иллюзии относи­тельно политики и политиков. В те до боли памятные дни, дни горьких раздумий, тяжелых предчувствий, вынужденно­го полубезделья, в голову лезли разного рода воспоминания, запоздалые вопросы к самому себе и к Михаилу Сергеевичу. Они были малоприятными, но помогали более реалистично оценивать факты из прошлого, те факты, которые раньше очень хотелось считать случайными. Факты и события, к ко­торым я в свое время отнесся политически легковесно, под­чиняясь сопливым эмоциям, а не интересам свободы страны. Я понимаю, что эти слова звучат слишком патетически, но это мои чувства и мои раздумья.

На практическую ногу встал вопрос об организации пар­тии или движения, которое могло бы в это критическое время составить конкуренцию КПСС. В случае нормального хода событий подобная реформаторская организация, я уверен, сумела бы на выборах отодвинуть верхушку аппарата КПСС в сторону от власти, сформировав правительство демократи­ческого большинства. Было подготовлено политическое заяв­ление, которое подписали Гавриил Попов, Эдуард Шевард­надзе, Станислав Шаталин, Аркадий Вольский, Иван Силаев, Николай Петраков, Александр Руцкой и другие. Я тоже под­писал это заявление. Мне же пришла в голову и мысль на­звать эту организацию Движением демократических реформ. До сих пор считаю, что Движение имело будущее. Но мятеж 1991 года погубил и это общесоюзное движение.

Мне надоело находиться в подвешенном состоянии. В конце июля 1991 года я подал Горбачеву заявление об от­ставке. Состоялся обстоятельный разговор. Мне трудно было расставаться с человеком, с которым вместе прошагали це­лую эпоху. Я пытался еще раз доказать Горбачеву неизбеж­ность надвигающегося мятежа. Он с этим не соглашался, возлагая все свои надежды на подписание Союзного догово­ра. Уговаривал остаться, но меня до сих пор не покидает впе­чатление, что я стал ему обузой.

Заговорщики, в свою очередь, а они начали организаци­онно группироваться еще в начале 1991 года, не хотели ви­деть меня рядом с Горбачевым в день «икс». Но как раз в су­ровые августовские дни 1991 года именно я оказался вместе с ним, хотя Михаил Сергеевич этого не понял и не оценил. Жаль, очень жаль.