Яконур
Шрифт:
Небо вверху круглое. Только круг из неба — в черноте колодца… Солнце, в облаках белое, как луна, катится внутри по черному ободу. Словно колобок.
Ну еще… немного… еще ступеньку… прошу… пожалуйста… Борис, милый… ты же сильный… я знаю, ты сильный… хороший мой… вот так… так… молодец… вот уже ветерок; узнаешь?.. вот уже твоя музыка, узнаешь?..
Я вижу ее.
Ее голова — едва над землей, над горловиной колодца… Ее длинные волосы — крылом — по земле…
Ветер поднял матросский воротник платья и закрыл от меня ее лицо. Едва из колодца,
Ее руки.
Неясное солнце над ней.
Бегу к Ольге, бегу… И не могу приблизиться ни на шаг…
Вижу: она повела головой к плечу, чтобы освободиться от воротника. Огляделась. Пустырь.
Еще немного… вот какие мы с тобой молодцы… ну еще немножечко… пожалуйста…
Опять!
Немеет левая… Бок…
Вижу, что делается с ее лицом.
Бегу к ней, бегу, бегу и все не могу ни на шаг приблизиться, бессилен… Это как во сне.
Моя Ольга! («Все отдать… до конца…»)
Когда осталась ей одна ступенька, когда все готово быть хорошо!
Я еще вижу ее.
Ее локоть на грубой, шершавой поверхности бетона.
Технарики… какие у вас подземелья глубокие.
Радио — из машины над пустырем: «В эфире песни и танцы народов мира»…
Не успела Ксения прикоснуться — сбой дальнего, глубинного сердца… Мгновенная весть об этом — след на кардиограмме.
Он останется, точно зафиксированный между двумя отметками времени.
Его будут расшифровывать: норд-зюйд, ост-вест, азимут; час по Гринвичу, минуты, секунды; баллы, магнитуды; вычислять скорость распространения волн, поглощение, расстояние… присвоят порядковый номер и, с тысячами других, используют для изучения земной коры…
Вращение между тем продолжается. Волны затихают, сейсмограф пишет дальше ровную, спокойную линию.
И вот она лежала в его руках… Борис обнимал ее… наконец он ее обнимал… не отпускал ее… он был однолюб, он ждал, он мечтал снова обнять Ольгу и слышать ее дыхание… голова кружилась, когда он думал об этом… и не отпускать, долго, долго, обнимать и слушать ее дыхание… его руки помнили ее, помнили всегда, всю ее помнили… и вот она лежала в его руках, и он обнимал ее, но не было дыхания, уже не было ее дыхания.
Так стоял Борис на коленях, Ольга в его руках, стоял на коленях у колодца, под неясным солнцем, перед дымами…
Что произошло? Он заплатил и эту цену? Платила Ольга? Он отдал Ольгу — не Яконуру, а комбинату? Яконур услышал его, и принял, и прислал к нему Ольгу? Но ей не простил комбинат? Не простил — чего? Яконур поставил Карпа с Прокопьичем перед смертью, чтобы примирить, — а комбинат был безжалостен? Что произошло? А Герасим?..
Герасим все продолжал слышать в машине теплый Ольгин запах, ее тепло и ее запах не остывали, не уходили, были с ним; и руки хранили их, и лоб, и губы, и затылок…
Помнил все.
Поднес руку к лицу.
«Живым
Сказки ему опять рассказывала!
«Технарик мой, Иван-царевич… Не тревожься ни о чем, все будет хорошо. Пусть твоей душеньке будет спокойно! А Василиса твоя с тобой…»
Ее голос, ее дыхание, глаза у его глаа в темноте!
«Ничего, что печальные дни…»
Гладила его лоб, обнимала за шею.
«Забыл… не гляди назад, когда идешь за Василисой… оглянешься — и останешься один…»
Тепло головы, тепло плеча.
«Нет, я просто так замолчала… Привык, что я болтушка?..»
Доброе утро, любимая. Доброе. Просыпайся, солнышко уже встало. Любимая, жизнь моя, доброе утро.
Выйдя к экспериментальному корпусу, Яков Фомич зашагал напрямик. След оставался за ним на росистой траве… У входа отряхнул ладони — весь ковчег уже обратился в труху.
Достучался до вахтера, еле дождался, когда он справился с ключами, и, сунув белый халат под мышку, быстро пошел на кобальт. Все его надежды, готовности и ожидания были сейчас в этом нетерпении, в жажде поскорее взяться за работу, начать делать что-то, хоть что-нибудь, — немедленно! срочно! Спешил за образцами. Он чувствовал близость своего счастливого состояния и стремился ему навстречу.
Затем произошло следующее.
Яков Фомич шагнул в пультовую, глянул, не останавливаясь, на часы, проходя мимо пульта, — нажал кнопку, толкнул, не глядя по сторонам, деревянную дверь, язычок замка в рассохшейся двери не удержался — выскочил из своего паза, Яков Фомич быстро прошел между бетонными выступами, шагнул в камеру, протянул руку к образцам и увидел, что стержни не успели опуститься, он не дождался, когда они опустятся полностью.
Первая реакция: заслониться руками!
Я вижу его.
Я вижу, в желтом свете ламп, как стоит он между входной нишей и колодцем, остановился в шаге, одна нога впереди другой; отпрянул; белый халат на полу.
Его руки. Они протянуты к стержням, продолжающим свое скольжение вниз, ладони — перпендикулярно току идущих на него лучей. Он заслоняется от них, невидимых, как от света. Отталкивает их… Слабая, едва заметная желтизна на его ладонях — от ковчега. Не защита. Чуть желтизна, — все, что осталось от его ковчега…
Опустил руки. Не спеша повернулся, вышел. Образцы — забрал.
Потом — возвращение к вахтеру, разговор с ним; телефон; объяснение, — неловкое, он говорит, как провинившийся школьник — учительнице; сирена…
Я еще вижу его.
Потом остается лишь сизый дымок от автомобиля с красным крестом, один лишь прозрачный, едва видный на солнце, самый обыкновенный дымок, быстро растворяющийся в воздухе.
Теперь видно только, как исчезает дымок… Как все выше поднимается над лесом солнце, продолжая свой путь. Как высыхает роса на траве, расправляется примятая трава и пропадает след там, где шел Яков Фомич.