Яконур

Константиновский Давид

Опять его сияние светило ему, светило приветно, горело уверенно, ровно, устойчиво, его заветное сияние, завораживавшее его, всегда его сопровождавшее, оно не угасло,

не оставило его, оно было с ним сейчас, достигало его своими неземными лучами, сообщалось с ним своей звездной энергией…

Я вижу его.

Он стоит у распахнутого окна, впустив первый зимний день к себе; в раскрытом окне перед ним целый мир; снег, искря в солнечном свете, завивается спиралями, между вихрями возникают разряжения, и тут же спирали разрушаются и закручиваются новые; а за вихрями, за дорогой, перед черной полосой тайги, стоит белая береза, — высокая, выше сосен береза, уже без листьев, она раскачивается из стороны в сторону, ветер клонит ее — береза выпрямляется, он клонит — она выпрямляется; наверху она не белая, а темная, темной своей верхушкой береза скребет по небу, влево-вправо, влево-вправо, перед

черной полосой леса она как стрелка прибора перед гребнем частой шкалы, стрелка колеблется около среднего значения, около вертикального своего положения, колеблется, подрагивает, но стоит, стоит твердо на нужном делении…

Герасим смотрит поверх леса на Солнце, просвечивающее сквозь снеговые облака; не сводит с него глаз.

Ожидание в его взгляде.

Это длится минуту…

Затем — автомобильный гудок. Короткий. Нетерпеливый.

Старик велел — не опоздать.

Герасим берет со стола пальто, берет пакет с необходимыми бумагами и выходит.

Он еще в дверях, я еще вижу его…

Однако пора.

Приступая к последней строчке, я хотел бы от нее обыкновенного: чтобы в ней была правда.

Что же написать мне?

Я смотрю на Герасима, и последняя строчка приходит сама:

Конец первой части. Начало следующей части.