Яконур
Шрифт:
Но вот нечто еще, после всех прежних превращений, стало происходить с Яковом Фомичом; было это вновь преображением, притом явственным и резким; и однако в новом состоянии не было ничего нового. Было вот что: Яков Фомич видел в своей профессии служение, способное изменять многое в мире, видел сферу деятельности реальную, такую, от которой можно ожидать чего-то, а именно самого необходимого для людей, самого неотложного и — в самое близкое время. Здесь было, следовательно, возвращение к первой любви. Ничего Борис не чувствовал, кроме легкости,
Да, к его первой. И в этом круге, который Яков Фомич таким образом завершал, поместилось, видно, очень существенное из содержания его жизни, — в уходе от мира все дальше в себя и последующем возвращении, обращении к миру, в этом глубинном, естественном движении, развитии, формировании его юношеской любви — к любви зрелой. И первопричиной теперь — читатель уже догадался, писали в старых романах, — был Герасим, о работе которого для Яконура специально говорил с Яковом Фомичом Элэл.
Думал о себе, считал годы.
Еще оставалось время, чтобы решить свои проблемы. И не так мало времени для мировых, это было важно. Жизнь продолжалась, еще много ее было впереди!
Яков Фомич смотрел на небо, на деревья, на траву и чувствовал себя частью живого мира.
Шагал, механически теребя, отщипывая кусочки коры от ковчега.
Увидев машину, Ольга пошла медленнее.
Низкое солнце, все такое же неясное, размытое в тумане, в дымах, висело над стоящей посреди пустыря машиной, будто указывая на нее Ольге.
Шагала по деревянному настилу, сухие доски под ногами…
Ольга шла, шла, вглядываясь вперед, но все никто не появлялся у машины.
Прибавила шагу.
Там, где настил делал зигзаги, пошла напрямик, по песку, гравию, пыли.
Позвала:
— Борис!..
Побежала.
Дверца была распахнута, работало радио: «На волне „Маяка“…»
Склонилась над колодцем.
Крикнула. Еще раз. Еще…
Вглядывалась во мрак.
Она была женой начальника цеха очистных сооружений. Знала…
Быстро, уверенно начала спускаться в колодец.
И только одна во всей этой сладкой легкости вдруг то-, чечная мысль, — будто кольнуло где-то в голове, — держаться, держаться!
Едва спустился в колодец, едва осмотрел привод задвижки… Взялся уже за лесенку, чтобы подниматься; последний взгляд на трубы…
Держаться, держаться, только не упасть!
Дыхание комбината, оно вырвалось здесь наружу, через все поставленные Борисом уплотнения; комбинат дышал ему в лицо и отравлял его.
Не упасть… Не упасть…
Его руки — они обхватили стальную лестницу.
Опять толчок!
Да что это они? С утра, подряд…
Ксения сверила отметку времени. Пошла к столу.
Сегодня,
Проживем… Все к лучшему.
Можно и без пузыречков внутри. Обойдемся… Да больше тяжести было с Борисом, муки!
А там, — может, и найдет кто… Сильный, умный, добрый. И не хуже.
…Грудь у нее была такая маленькая, что поместилась у Бориса в глазной впадине… Парень с толстухой спали, они повалились на диван и мгновенно заснули; девочка, похожая на зверька, Борис так и не знал ее имени, прошла по комнате, не зажигая света, постелила на полу, велела ему ложиться; Борис услышал, как она стянула с себя платье, потом увидел ее в свете спички, потом она стала танцевать, кружилась в темноте, красная точка сигареты плыла в воздухе, исчезала и возникала вновь перед Борисом; он услышал музыку… Потом… Она не давала ему прикоснуться к себе… Вдруг, когда он собрался уходить, — уже светало, — она обхватила его руками. «Отпускать тебя не хочется, ты хороший». Ее спина, он осторожно провел пальцами по торчащим позвонкам. «Я буду с тобой, хороший. Только не сейчас. Так я не могу. Нельзя здесь. Хоть завтра». Грудь ее поместилась в его глазной впадине…
Он держался, держался за стальную лестницу, главным было не отпустить ее, не упасть на дно колодца, где темнели, накапливаясь, настигая его, стоки; попытался сделать шаг наверх — не смог, его тело уже не принадлежало ему; на миг показалось, будто он слышит голос Ольги, Ольга его зовет, и снова ничего; толчок он ощутил руками и понял, что произошло с уплотнением и происходит сейчас; но держался, держался за стальную лесенку, чтобы не рухнуть на дно, и вспоминалась ему девочка, похожая на зверька, имени которой он так и не узнал…
Который все-таки час?
Пожалуй, уже можно… Яков Фомич прибавил шагу.
Настроение его слагалось сейчас из многих надежд, готовностей и ожиданий…
На опушке он остановился.
Здесь на пустом косогоре росла сосна — отдельно от других; ее мощные ветви были протянуты вверх и в стороны со смелостью и силой, много было ветвей голых, обломанных, вывернутых, — видно было, каково приходилось сосне, пока она прорастала через трудные свои времена, как приходится ей и теперь под ветром, и дождем, и снегом; а она стояла прочно, уверенно, в корявости ее была ее значительность…
Вот, подумал Яков Фомич, вот, пожалуйста!
Солнце поднялось выше над лесом; осветило его сверху, добавило ему пространства.
Яков Фомич спешил; пора было уже снимать образцы с кобальта.
Вот и знакомая стена за деревьями — розовый спецбетон…
Толкнуть, что ли… Ну-ка, попробуем.
Ксения поднесла руку к сейсмографу.
Вот близко…
Совсем близко…
Я вижу: маленькая рука, пальцы звездой с белыми бугорками суставов.
Тишина в подземелье.