Яконур
Шрифт:
Шатохин в сердцах чертыхнулся и стал подпевать. Вот песня! «Над Яконуром ветер…»
Его губы…
Ольга удивлялась себе.
Нет, нет, нет. Отвернулась от Герасима.
— Интересно, — сказала, — другие тоже всерьез приняли научные рекомендации?
Они стояли перед фотографиями Яконура, снимки занимали целую стену в ее квартире: Яконур зимой, в торосах, Яконур весной, лед огромными цветами на берегу, летом — бушующие валы, осенью — тишина под холодным солнцем… Они уже посмотрели
Что с ней?
Непонятно!
Пошла к зеркалу, выбрала ленточку, красную, неширокую, отвела рукой волосы с одной стороны назад, прижала к виску, посмотрела на себя; взяла ленточку в губы, отвела волосы с другой стороны; еще посмотрела на себя, изучала, с красной ленточкой между губами; завязала ею волосы сзади. Лицо стало строгим, сдержанным. Вот так. Да, вот так-то! Вернулась в комнату.
Нет, не помогло…
Может, быть, дело в нем, в Герасиме?
Она стала искать в его лице. Нет, непонятно. Разве только глаза. Что-то в его глазах. Да. Может быть, это.
А казалось — так, технарь, счастливчик, весь благополучный и правильный, гладенький, неинтересно.
Что он знает о себе? Знает ли то, что она увидела?
Еще поговорили, совсем неважно о чем.
Знает ли он себя? Догадывается ли сам, говорил ли ему кто-нибудь? Знает ли, что у него в глазах? Нет, не знает. Конечно.
Смотрели друг на друга.
Герасим еще раз сказал, что ему не хочется уходить. Кажется, она уже похвалила его имя.
Что он о ней думает? Так хочется знать.
— Очень поздно, — сказала она.
Какой он ее видит?
Опять — его губы.
Она ответила…
А потом:
— Эпизод из пребывания на Яконуре?
Говоря так, она обнаружила, что развязывает ленточку. Ну что это с ней?
Он заметил.
Волосы упали на плечи… Скомкала ленточку. Выпрямилась перед ним, опустив руки.
И тут — стали как перепуганные школьники.
Она овладела собой. Взяла его под руку.
— Хорошо. Только выпьем еще по чашке.
Снова за столом.
Что же все-таки он думает о ней?
Какие маленькие чашки. Раньше не замечала.
Понимает ли он, чего она от него ждет?
Ставила чашку осторожно, а чашка звякнула о блюдце. Будет ли то, что ей нужно от него?
Ну что теперь, когда на весь дом чашка прокричала, что в ней пусто…
Он поднял глаза.
Ольга посмотрела еще. Все так? Или — ошибка?
Ошибки не должно быть. Она себя не простит.
Он, сказала себе Ольга. Он.
— У вас все — в ваших глазах, Герасим. По ним можно читать.
Куда же это ее заведет?
Да, все это такие вещи, что если их еще нет, время им еще не пришло, или они уже минули и потерялись в прошлом, то невозможно представить себе, что они могли случиться; а если они происходят сейчас с вами, то вы не в силах понять, как существовали
Он отодвинул свою чашку.
Догадается или нет?
Встал. Догадался. Прощается. Молодец. Как хорошо…
— Спокойной ночи.
Поцеловала его.
— Приходите завтра. И все будет. Я обещаю.
Макарушка миновал серо-коричневые заросли и вошел в зеленые.
Остановился.
Я вижу его, вот он. Красивый профиль. Золотится, отсвечивает слегка выкаченный глаз. Молодое, легкое, обтекаемое тело. Он не из тех, кто подкарауливает добычу; он догоняет. Рот у него полон зубов. Ночью он может подняться к самой поверхности, а днем без труда уходит на полкилометра в темную глубину. Он странствует по всему Яконуру. На хвостовом плавнике у него выемка, спина темная, а брюшко — серебристое; как у всех хороших пловцов.
Ему понравилось здесь, в зеленых. Вода была хороша — ни холодна, ни слишком тепла, и безо всякой мути. Макарушка шевельнул плавниками и вошел подальше в заросли. Ему понравился этот цвет, яркий даже в такое позднее время, и замысловатый узор водорослей перед его короткофокусными глазами. Здесь было почти совсем тихо, запахи спокойные, привычные, и никаких нелюбимых Макарушкой прикосновений. Шестое чувство доносило до него слабые колебания воды, но это не могло означать ничего существенного. Внизу, он различал, затаилась разная мелкая живность, да Макарушка был сыт.
Он сладко задремал.
Глава вторая
Ночью проснулись: зазвенело стекло, забилось в оконной раме.
— Хыр-Хушун сердится… — шепнула Ольга. — Обними меня… Мыс Сердитого Бога… Милый мой, милый, так хочется счастья…
Герасим гладил ее волосы. Медленно вел по ним ладонью. Тепло головы. Тепло плеча.
— Каждый день я себе говорю: деловая женщина, страшная женщина… Не то ругаю себя, не то хвалю? Мне, конечно, очень приятно слышать: ах, Оленька, вы такая, вы молодец… ваш профессиональный уровень, ваши результаты, на вас надежды… Ну, конечно, приятно мне! Я люблю свою работу и без нее, наверное, была бы не та… Но слушаю и думаю: да что это вы говорите, разве вы не видите, разве не замечаете, что мне этого так мало…
Ее глаза — в темноте — рядом.
— Со всех сторон, посмотри, сколько разных обстоятельств, одно сильнее другого… И вот кому-то кажется, что ему нужна защита диссертации… а тому — новый катер… третьему — еще что-нибудь такое… и люди тратят, тратят себя, а я смотрю на них и вижу, что на самом-то деле все хотят счастья, ищут счастья, только не понимают… Я вижу это во всех, в каждом встречном… чувствую это, принимаю своими антеннами. И я знаю, что это главное, Женщине это лучше видно. Ты поверь мне… Твой девиз: Дело и Счастье. А девиз твоей женщины — Счастье и Дело…