Ядерный будильник
Шрифт:
— Так о чём же мы могли говорить тогда? Ведь я вас практически не знаю…
— Это был разговор на общие темы. Можно сказать, разговор с философским уклоном.
— Врёте. Я терпеть не могу философию.
— В трезвом состоянии — да, но послушали бы вы себя тогда…
— Неужели я была настолько…
— В разумных пределах.
— И мы говорили…
— Ну в разговоре фигурировали мобильные телефоны, потерянные туфли, зимние поездки на турбазу… Не вспоминаете?
— Нет. Странно, я не помню самого разговора, но помню ощущение, которое остаюсь…
— Ну-ка.
— У меня остаюсь впечатление, что вы — ксенофил.
— Это
— Ну это моё собственное изобретение. Людей, которые мне нравятся, я называю ксенофилами, а которые мне не нравятся — ксенофобами. Потому что меня зовут Ксеня.
6
Её звали Ксеня, и этот их второй разговор, как и первый, был простым обменом словами. Ничего больше. Никаких далеко идущих последствий. Никаких намёков. Никаких случайных прикосновений.
Они просто поговорили и разошлись, чтобы через неделю снова случайно встретиться и поболтать. Не бог весть что. Но и этого оказалось достаточно, чтобы однажды ночью Бондарев увидел сон.
Это был очень простой сон. Бондарев увидел покрытый травой холм, на холме стояла простая деревянная скамья. На скамье сидела Ксения, а Бондарев сидел рядом. Они не разговаривали и не касались друг друга, просто сидели и смотрели перед собой. Ксения улыбалась.
Долгое время в этом сне ничего не происходило. Они молча сидели на скамейке. Затем Бондарев вдруг почувствовал необычное тепло, поднимающееся по его ногам к сердцу и голове. Когда тепло охватило его целиком, он почувствовал неведомое прежде спокойствие, невообразимую прежде гармонию с собой и с миром. Бондарев понимал, что источник тепла — это Ксения, что всё это будет продолжаться, пока Ксения сидит рядом с ним и улыбается, и смотрит куда-то вдаль…
В этот момент он проснулся и понял, что проснулся от страха. Бондарев испугался своего сна, потому что там происходило такое, чего не было в его реальной жизни. Но это «такое» выглядело мощным и достоверным, а значит, оно где-то существовало. Существовало, но перемещалось по своим особым маршрутам, упорно минуя Бондарева.
В первые минуты после пробуждения на Бондарева обрушивалась тёмная тоска — он чувствовал, что упускает нечто важное, нечто, что могло бы стать частью его жизни.
Упускает, потому что…
Смерть не причиняет страданий только тому, кто погибает.
— Кошмары? — участливо спросил Директор.
— Вроде того.
Глава 27
Морозова: эксперименты над людьми
1
Утром Морозова поставила над собой эксперимент. Она приехала на работу в начале восьмого, открыла соседний со своим кабинет, бесшумно прошла внутрь и села на край стола. Затем она глубоко вздохнула, на миг закрыла глаза, потом открыла и стала смотреть на небольшой кожаный диван. Точнее, не на сам диван, а на человека, который там спал.
Морозова постаралась полностью расслабиться и убрать из головы: во-первых, всякие мысли о работе, о деньгах, об интригах; во-вторых, всякие неприятные воспоминания на схожие темы; в-третьих, опасения, что её застукают за этим абсолютно несолидным занятием и поднимут на смех. Расшвыряв все это по черепным закоулкам, Морозова попыталась впасть в некое просветлённое состояние и обнаружить собственную внутреннюю сущность, до той поры
Когда время истекло, но ничего сверхординарного не случилось, Морозова приняла это как само собой разумеющееся. Примерно на такой исход она и рассчитывала.
Морозова кашлянула, и человек на диване проснулся. Он посмотрел сонными глазами на Морозову, узнал её и тут же, теряя на глазах сонливость, встал с дивана.
— Привет, — сказала Морозова. — В смысле, доброе утро, Иса.
— Доброе утро, — спокойно сказал мальчик.
— Хм, — сказала Морозова и подумала, что десять минут — всё же не такой долгий срок. Материнский инстинкт мог проснуться в ней на двенадцатой или на пятнадцатой минуте. Может, стоило продлить время эксперимента? Чёрт его знает.
Морозова во всём любила определённость, в том числе и определённость относительно себя самой. Морозова совершенно точно знала, что продолжительные отношения с мужчинами — это не её профиль. Данный тезис был многократно проверен экспериментальным путём, и у Морозовой на этот счёт не было никаких сомнений, что существенно облегчало ей жизнь.
На четвёртом десятке Морозова решила окончательно определиться с материнским инстинктом. Она была готова предположить, что он в ней всё-таки существует, где-то очень-очень глубоко и в очень-очень незначительном процентном соотношении к другим инстинктам. Морозова предположила, что для пробуждения материнских чувств ей необходим какой-то внешний фактор.
Сопливые младенцы могли вызвать у неё лишь брезгливую гримасу, собственные детские фотографии воспринимались как неизбежное зло, через которое пришлось пройти. Магазины детской одежды наводили на Морозову тоску. Рассказы немногочисленных подруг о своих подросших детях Морозова воспринимала как ещё одно доказательство великого блага контрацептивов. Но ей всё же хотелось расставить все точки по местам.
Иса напоминал ей мальчика из какого-то старого американского фильма про итальянских эмигрантов — чёрные как вороньё крыло волосы, закрывающие лоб; чёткие дуги бровей; большие внимательные глаза; узкий рот; осторожные движения, которые могли при необходимости стать калейдоскопом быстрых и безошибочных действий. Когда он стоял, то никогда не сутулился, не переминался с ноги на ногу — стоял абсолютно прямо, и за этой прямотой, которую от него никто и не требовал, Морозова читала многое — упрямство, гордость, самодостаточность…
Вот это она и увидела в спящем Исе за истёкшие десять минут. Ребёнка, нуждающегося в ласке и опеке, она не увидела. Она восприняла Ису как ещё одного мужчину с трудным характером, а таких Морозова на своём веку перевидала достаточно.
— Хм, — сказала Морозова, не зная, кого винить за непробужденный инстинкт — то ли себя, то ли Ису. — Сходи поешь… А потом приберись здесь. И помоги разобрать вещи Левши.
Иса молча кивнул, и Морозова поняла, что могла бы ничего этого не говорить — мальчик бы и сам всё это сделал. Иса быстро ориентировался в пространстве и в людях, находил себе место, находил себе занятие — и делал это правильно. Морозова подумала, что Левша, скорее всего, тоже не гонял Ису палкой и не напоминал об одном и том же задании по десять раз. Иса и сам понимал, что он должен сделать, чем он может помочь человеку, который взял его к себе под крышу.