Ядерный будильник
Шрифт:
Олигархи терпели Крестинского год, потом объединились и организовали ему такую компрометацию в глазах президента, какой российская политическая жизнь ещё не знала. Прокуратура завела одновременно семь уголовных дел, Крестинский моментально получил отставку, а его активы в российских банках были арестованы.
Находившийся в это время в Южной Америке Крестинский собрал пресс-конференцию, на которой, дрожа от ярости, обзывал олигархов-заговорщиков самыми последними словами, а напоследок, глядя прямо в камеру, отчётливо произнёс три слова, от которых в Москве некоторым
— Я ещё вернусь, — сказал Крестинский и улыбнулся. Сказано это было настолько самоуверенно и убедительно, что некоторым олигархам пришлось напомнить, что это всего лишь телевизор, что Крестинский находится на другом конце земного шара и что его возвращение означает немедленный арест по всем семи открытым делам.
Сказав свои веские три слова, Крестинский тем не менее не побежал в аэропорт на первый самолёт до Москвы. Он проживал то в Аргентине, то в Южной Калифорнии, восстанавливал попорченную в былых сражениях нервную систему, заводил новые связи, поддерживал старые. Никто толком не знал, что у него на уме, но официальная Москва надеялась, что Крестинский успокоился или, по крайней мере, нашёл применение своей энергии в другом полушарии.
Специалист по Крестинскому, с которым беседовал Бондарев, на этот счёт коротко сказал:
— Чёрта с два.
Часть IV
Глава 19
Алексей Белов: азартные игры
1
На третий день своего пребывания в Москве Алексей твёрдо усвоил, по крайней мере, одно правило — ничему не удивляйся. Мужчины в париках, сумасшедшие художники с пистолетами, зверского нрава женщины плюс гостеприимный обычай избить до полусмерти, а потом напоить чаем с крекерами — все нормально, все так и должно быть. Самое подходящее место, чтобы протестировать человека — годится он для второй жизни или хватит с него и той, одной, уже прожитой довольно быстро и довольно бездарно.
— Давай посмотрим, — сказал ему Харкевич на прощание. — Посмотрим, что у нас с тобой получится. Проблема в том, что насчёт тебя нет единого мнения. Морозова тебе не верит, Мамонт тебе верит, а я пока не знаю, верить тебе или не верить. Решить это можно только одним способом — делом. Если ты действительно хочешь вести с нами дела, принеси деньги. Принесёшь деньги, получишь товар. Вот так-то, Лёша.
— Ясно, — сказал Алексей. — А кто этот Мамонт, который так в меня верит? Я что-то не помню такого…
— Помнишь. Это он тебя так уделал в подвале. Мамонт — простой парень, он думает, что раз ты выдержал его обработку, то скрывать тебе нечего. У Морозовой другое мнение. Вообще-то я думал, что ты сначала спросишь про деньги.
— А я должен?
— Наверное.
— И что я должен спросить про деньги?
— Сколько ты должен принести.
— Хорошо. Сколько я должен принести?
— Пятьдесят тысяч долларов.
— Ага, — автоматически сказал Алексей. Харкевич внимательно посмотрел ему в глаза и повторил:
— Пятьдесят тысяч долларов.
— Ага, —
— Мы не мелкая лавочка, мы работаем по-крупному. Дон Педро должен был тебе об этом сказать. Ну и ты всё-таки новый человек, с которым мы ещё не до конца разобрались, поэтому сумма будет такой. Мы ждём тебя с деньгами через два дня. Тебя устраивают условия?
— Да, — сказал Алексей. — Абсолютно. Ну, так я это…
— Что?
— Пойду схожу за деньгами.
— Да-да, конечно. Тебя проводят, — вежливо сказал Харкевич.
2
Художник Миша Розанов вспоминал Алексея минут пять, не меньше. Несколько раз он хватался за виски, тёр глаза и приговаривал: «Сейчас, сейчас». Потом всё-таки контакты внутри его взъерошенной головы воссоединились, он облегчённо вздохнул и сказал:
— А-а-а… Ты же с этим… С Данилой чего-то не поделил… И ты ещё пистолет у меня забрал… Ты мне пистолет принёс?
— Нет, — сказал Алексей. — И вообще, зачем тебе пистолет, если ты художник?
— Ну, ты и спросил, — неуверенно засмеялся Миша. — Как же без пистолета… Он мне нужен. Я, правда, не помню для чего… Но ведь для чего-то я его купил? Погоди, я сейчас схожу поблюю, а потом сразу все вспомню. Ты пока проходи, чувствуй себя как…
Тут неотложные дела позвали Мишу в глубь мастерской. Пока он отсутствовал, Алексей разглядывал длинную полупустую комнату с одним большим окном. Напротив окна стояла какая-то деревянная конструкция, а рядом на полу — множество баночек с краской. Теперь Алексей готов был поверить, что хозяин комнаты — художник. Шеренга пустых бутылок возле потрёпанного дивана также подтверждала этот факт.
В армии сведущие люди рассказали Алексею, что все художники и писатели — алкоголики или наркоманы, а все певцы — пидарасы. До сих пор Алексею не представлялось возможности проверить это на собственном опыте, поскольку ни в армии, ни в родном городе певцов и писателей как-то не водилось. А Москва оказалась воистину культурным центром, поскольку уже третий человек из встретившихся Алексею (после бармена и Дона Педро) оказался творческой натурой. Правда, эта творческая натура почему-то искала вдохновения на полуночных пустырях с пистолетом в руке, но, в конце концов, на то она и творческая.
Выбравшийся из ванной Миша выглядел уже не так благообразно, как памятным вечером в клубе, — все выпитое тогда и позже теперь отражалось на его помятом, утомлённом лице. Он печально посмотрел на Алексея и выразил своё состояние одним веским словом:
— Тяжело.
Алексею было тяжело совсем по другим причинам — после общения с ботинками Мамонта он всё ещё чувствовал себя ватной куклой, которую оживили и заставили двигаться.
Миша слил в один стакан остатки из нескольких бутылок, скептически поморщившись, оценил результат, но тем не менее выпил.