Яд Версаля
Шрифт:
Иногда Катрин отрывала взгляд от пейзажей за окном и окидывала меня взглядом, который будоражил кровь. Я краснел и бледнел. Однажды она нагнулась ко мне, невольно обнажая белоснежную грудь в глубоком декольте и спросила: «С тобой все хорошо?» Я только кивнул и судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от двух манящих полушарий в вырезе ее платья.
Я не только пел для ее гостей и носил за ней крошечный ридикюль, как заправский паж. Иногда я читал ей вслух книги и сквозь ресницы видел, как она разглядывает меня с легкой улыбкой на соблазнительных губах. В такие минуты мне казалось, что
Я решил, что нравлюсь баронессе, а сам уже просто пылал от желания обладать этой богиней. И чувства до того затмили мне разум, что я до сих пор стыжусь вспоминать, каким дураком я был тогда. Я, пятнадцатилетний хорист из монастырской школы, предложил баронессе… выйти за меня замуж!
— Катрин, я безумно люблю вас! Будьте моей женой! — пылко произнес я, опустившись на одно колено перед любимой женщиной. Я вел себя, как помешанный или пьяный, которые не видят перед собой препятствий.
В ответ я услышал заливистый смех баронессы, который бил по сердцу, словно кувалда. Она смеялась долго и чуть ли не до слез, сощурив свои красивые карие глаза. Я поднялся и стоял перед ней, пристыженный и злой.
— Малыш, ты, наверное, сошел с ума, — продолжала смеяться женщина, — если решил, что между мною, баронессой, и тобой может что-то быть. Ты прекрасно поешь, хорошо читаешь вслух и умеешь носить за мной ридикюль. Из тебя получился замечательный и красивый паж, которого не стыдно показать гостям. Но это все, на что ты годишься. С тебя и этой милости довольно.
Вся кровь бросилась мне в голову. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Смотрел на хохочущую Катрин, и она уже не казалась мне прекрасной. Я заметил и неровные, желтоватые зубы, и оспинки около висков, и первые морщинки между бровями. Единственное, чего мне хотелось — это оглохнуть и не слышать этот смех, провалиться сквозь землю. А еще лучше — кого-нибудь убить: ее, себя или кого угодно.
В аббатство я ехал в карете один, понимая, что больше видеть баронессу не хочу. Да и вообще не хочу никого ни видеть, ни слышать. Душа моя почернела, как пепелище, и была пуста, как разоренное гнездо.
Идя по Ослиному мосту, я посмотрел вниз. В том году с гор в Орбье прибыло много воды, и река стала непривычно полноводной. Я смотрел на темную воду и думал, а не утопиться ли мне, чтобы избавиться от чувства стыда, от которого жгло душу и щеки.
Но бросаться вниз я не стал. То ли добрый ангел-хранитель, то ли остатки разума, которым я все же щедро был наделен природой, заставили меня отказаться от этой мысли: все же сказалось католическое воспитание.
Спустился вниз к реке, ополоснул горящее лицо холодной водой и немного остыл. Посмотрел на свое отражение в воде. Должен признаться, что никогда особенно не интересовался тем, как выгляжу, а пылкие восторги рыночных торговок меня смущали. Сейчас же я увидел себя словно в первый раз. Может это нескромно, но скажу: Господь не поскупился, сотворив меня. Отражение в воде показало мне сероглазого парня с длинными волнистыми волосами цвета спелой пшеницы и с очень красивыми чертами лица.
Так я и просидел несколько минут, словно мифический Нарцисс над ручьем, изучая свое отражение. Жгучая обида постепенно уступала
— Ничего, я буду мстить…
Глава 6. Этель. Замужество
Жизнь в нашем доме шла своим чередом. Неудачный опыт первой любви остался в прошлом, но порой нет-нет да и всплывали воспоминания, отчего вся кровь бросалась мне в голову и щеки нестерпимо жгло стыдом. «Нет, никогда, слышишь, Этель, никогда не поддавайся на безумные эмоциональные порывы, чтобы потом не краснеть всю жизнь,» — говорила я сама себе, убаюкивая душу, как встревоженную птицу.
Да и пылкость души не находила применения, хотя мне было уже восемнадцать. Я все свободное время проводила дома, а если и выходила куда-то, то в сопровождении кого-то из домочадцев. Чаще всего это была Жюстин.
С тех пор, как она впервые переступила порог нашего дома, экономка довольно быстро освоилась и даже родила отцу одного за другим двух крепких малышей.
Я обожала своих братьев Анри и Шарля, да и к Жюстин у меня были самые теплые чувства. Не могу сказать, что она заменила мне мать (разница в возрасте между нами была не так уж и велика), но мы с ней подружились и любили посплетничать у камина, особенно когда отец изредка выезжал в Прованс проверить, как идут дела.
— Жюстин, скажи, а тебя не задевает, что мой папа не предлагает тебе руку и сердце?
— Да что ты такое говоришь, Этель, детка, — смеялась Жюстин, — Для провинциальной девчонки, попавшей в Париж, у меня не жизнь, а сказка! Знаешь, сколько таких провинциалок, как я, погибло в столице….
— Погибло?! — у меня глаза расширились от ужаса. Я представила, как на неведомую мне провинциальную девушку нападает страшный грабитель с ножом, убивает ее и оставляет окровавленный труп где-нибудь на берегу Сены под мостом.
— Погибают — не обязательно умирают, хотя и такое случается, — пояснила, вздохнув моя старшая подруга. — Из моей деревни три девушки в Париже обрели незавидную участь. Люсиль Вернье оказалась в борделе, забеременела и умерла в тяжелых родах.
А сестренки Шарлотта и Клодетта Дюпен попали в содержанки к какому-то хлыщу из благородных. Он ими позабавился, а как пришла пора жениться на богатенькой, выгнал их прочь без единого сантима.
Говорили, что Шарлотту нашли в Сене, а Клодетта ошивается по кабакам и предлагает себя за выпивку и тарелку супа. Так что мне несказанно повезло, моя дорогая!
Я слушала эти страшные рассказы из совершенно другой жизни, которую я не знала да и знать не хотела, не представляя, как я сама повела бы себя на месте несчастных девчонок. Продавать себя за деньги?! При одной мысли об этом меня передергивало от брезгливости.
И, как ни ужасно, я считала, что Шарлотта нашла единственно-правильный выход. Могла ли я знать, что было судьбой уготовано мне самой?…
Однажды теплым июньским вечером отец позвал меняв свой кабинет и, радостно встряхнув все еще густой, но изрядно поседевшей шевелюрой, сообщил, что его деловой партнер, влиятельный граф Франсуа Анри де Сен-Дени, попросил у него моей руки!