Яд Версаля
Шрифт:
Шли годы. Мне исполнилось шестнадцать, когда у меня сменился учитель французского языка. Однажды в мою комнату вместо пожилого, вечно трубящего в кружевной носовой платок мсье Дюшена, который, действительно, походил на старый, кряжистый дуб (le chene — дуб), вошел Он. Отец представил его:
— Этель, ma cherie, это твой новый учитель французского, мсье Эдриен Жантиль. Он научит тебя изъясняться изысканно и утонченно, как это делают при дворе Его Величества!
Мсье Жантилю было около тридцати. Большие карие глаза на худом некрасивом лице смотрели на меня строго. А дальше непонятно, что произошло. Просто он улыбнулся,
Я поздоровалась дрожащим голосом и присела в реверансе, не поднимая на него глаз. Хорошо, что отец вышел из комнаты, потому что он непременно увидел бы, что его дочь покраснела до корней волос. Впрочем, я надеялась, что мсье Жантиль этого не заметил, потому что природа наградила меня свежим румянцем и смугловатой кожей от моих корсиканских предков.
Я почему-то влюбилась в этого худощавого молодого мужчину, который был чуть ли не вдвое старше меня. Что меня в нем привлекло, я по сию пору до конца не понимаю. Может быть, действительно, искренняя улыбка, которая неожиданно освещала его лицо, поражая необъяснимым переходом из невзрачности в миловидность. Я сидела на его уроках, млея даже просто от звуков его бархатного голоса, который ласкал, словно плюш.
А однажды я уронила карандаш на пол. Мсье Жантиль быстро нагнулся, поднял и протянул его мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись на мгновение, и мое сердце замерев, затем упало куда-то в район живота.
Ночью я металась в постели, заснуть никак не получалось. Я вспоминала этот сладкий момент и карие с искорками коньячного цвета глаза учителя. Губы непроизвольно шептали «Эдриен», и я засыпала под звуки собственного голоса с милым именем на устах.
Чувство, зародившееся в юной душе, настойчиво требовало выхода. И однажды поддавшись эмоциональному порыву, я подложила мсье Жантилю в тетрадь листок бумаги, где написала Je vous aime, Monsieur Enseignant («Я люблю вас, господин учитель»). О чем я, конечно, пожалела сразу же, как Эдриен ушел после урока, унося свои тетрадки и листок с моим признанием.
Когда он пришел на урок в другой раз, я не смела поднять на него глаза, рассматривала его, только когда он отворачивался к окну, за которым шла обычная жизнь, полная парижской суеты. Я сидела, как на иголках, не ведая, что меня ждет. Наконец, урок закончился. Мсье Жантиль деловито собрал свои тетради и книги, попрощался, но у самой двери остановился, повернулся ко мне и сказал своим обволакивающим баритоном: «Мадемуазель Этель, давайте будем считать, что я ничего не читал». Я, мало что соображавшая и покрасневшая, как рак, молча кивнула. Он, улыбнувшись, ушел. Больше я его не видела.
Отец объяснил, что у мсье Жантиля образовались срочные дела в провинции, вроде бы у него там беременная жена приболела, и он срочно поехал к ней. Я почему-то сразу поняла, что эта причина была придумана для моего отца, чтобы как можно деликатнее отказаться от выгодного места. Из-за меня… Ему, взрослому человеку, конечно, ни к чему были проблемы с дочкой своего работодателя, и он решил от греха подальше уйти. Если бы кто знал, как мне было стыдно! Я проплакала всю ночь, коря себя за несдержанность. Я своим нелепым признанием лишила человека работы и средств к существованию.
Мучаясь от чувства вины, я стала
— Этель, дитя мое, — удивленно поднял брови отец. — Я и так очень хорошо заплатил господину учителю.
— Но, папа, — когда надо, я могла быть очень настойчивой, — мы же с тобой добрые католики, мы всегда раздаем рождественские подарки родным и знакомым. А господин Жантиль был очень добр ко мне и благодаря ему моя речь стала значительно более изысканной. Думаю, матушка, будь она жива, непременно включила бы его и его семью в наш рождественский список.
— Ты, права, мое сокровище, — отец чуть не всплакнул. После смерти мамы он стал весьма сентиментален. — Любые подарки — это сущие пустяки по сравнению со спасением души.
В результате я уговорила отца отослать мсье Жантилю и его семье в провинцию золотую табакерку с финифтью для него самого и китайский черепаховый гребень для волос, украшенный нефритовыми камешками по краям, для его жены. Я рассудила здраво, что если у семейства Эдриена наступит черный день, он сможет выгодно продать табакерку.
Хотя бы таким способом я попыталась загладить свою вину перед этим человеком.
А еще меня грызла мысль, что мсье Жантиль совсем не обратил на меня внимание, потому что я просто глупая дурнушка. Этот неудачный сердечный опыт лишил меня уверенности в том, что когда-нибудь меня полюбит прекрасный граф, про которого говорила в детстве мама. Какой граф посмотрит на дурочку, от которой сбежал обыкновенный учитель?
Я изучала в зеркале свое отражение и была им недовольна. Папа, не подозревая о моей мнительности, воспринимал это за обычное поведение взрослеющей дочери и покупал мне бесконечные модные наряды, чтобы я не просто так стояла у зеркала, а красовалась, как настоящая щеголиха из версальского салона.
Я терпеть не могла все эти примерки, но не хотела огорчать отца. Папа разглядывал меня в новом наряде и с довольной улыбкой, в которой читалась отцовская гордость, приговаривал: «Вся в мать, такая же красавица!». А я горько усмехалась про себя и считала, что для отца, как для любого родителя, его дитя, конечно, прекраснее всего на свете. Но не для всех.
Глава 4. Эжен Рене Арман де Ирсон. В монастыре
В деревушке Лаграс, куда привез меня отец, нас встретил высокий худой монах-бенедиктинец, который назвался братом Мартином. Капюшон, надвинутый на лоб, не давал рассмотреть его лицо, разве что черные глаза, сверкавшие из-под кустистых сросшихся бровей, которые показались мне строгими.
Отец с чувством благословил меня, перекрестив: «Эжен, будь послушным мальчиком, хорошо учись, слушайся наставников и блюди честь рода!» И крепко обнял на прощание. У меня появились было предательские слезы, но я сдержался.
Как только отец сел на повозку и отправился в обратный путь, монах повел меня пешком по высокому Ослиному мосту над мелководной речушкой Орбье, который соединял деревню с аббатством святой Марии.
Брат Мартин был молчалив, и я предпочел не задавать лишних вопросов, хотя мне ужасно хотелось узнать, почему мост назвали Ослиным. Но когда мы вошли через ворота во внутренний двор монастыря, я уже забыл об этом, потому что взору открылась великолепная каменная галерея с колоннами и величественными арками по всему периметру строения.