Я - телепат
Шрифт:
Рассказы об этих весьма своеобразных "психологических опытах" разошлись широко по Москве. А меня продолжали «прощупывать», "проверять". Меня считали "опасным человеком". Но ведь я не сделал в жизни ни одного непорядочного шага.
"А вдруг сделаешь? Можно ли доверять тебе?" — думал в ответ в лучшем случае мой собеседник. А очень часто и еще хуже: "Врешь ты все… Только выпусти тебя из глаз! С такими способностями, да чтобы их для себя не использовать…"
Наконец, «проверки» кончились. Видимо, не без вмешательства самой сверхвысокой инстанции. Я начал работать. Первые мои гастроли — в Одессе и Харькове. Я уже начал привыкать,
Возвращались в Москву поездом. Затемненные станции. Почти на каждой — проверка документов. В бдительности патрулей мне пришлось убедиться на собственном опыте: моя несколько экстравагантная внешность, иностранный акцент привели к тому, что меня несколько раз принимали за шпиона. Выручал первый советский «импресарио», ездивший со мной, писатель Виктор Финк.
По приезде в Москву, как только я остался на улице один, — Финк прямо с вокзала отправился к себе домой — меня все — таки «арестовали». А через несколько дней, когда я спросил, как пройти на такую-то улицу, меня снова «арестовали» — на сей раз очень миленькая девушка-дружинница.
В эти тяжкие дни начала войны я пережил тяжелые минуты: внутренне почувствовал себя лишним. Передо мной встал вопрос: чем я могу помочь моей второй Родине в борьбе с фашистской чумой? Состояние здоровья было таковым, что о личном участии в боях я не мог и думать. Оставалось мое искусство, мое умение. Но кому нужен в такое время Вольф Мессинг с его психологическими опытами?
Оказалось, что это не так. Меня эвакуировали в Новосибирск. Оказывается, кто-то где-то думал о гражданине СССР Вольфе Мессинге, о том, что его своеобразные способности интересны людям. Оказалось, что меня хотят видеть и в госпиталях, и рабочие оборонных заводов, по неделям не покидающие цехов, и бойцы формирующихся частей и подразделений. Нередко залы заполняли люди, пришедшие прямо от станков. И уходили они от меня к станкам. А бойцы иной раз держали в руках винтовки. Я делал все, что мог, чтобы вдохновить их своим искусством, дать им заряд новых сил для труда и борьбы.
Передо мной толстая пачка пожелтевших бумаг. Одни из них написаны от руки, другие отпечатаны на машинке, третьи покрыты цветным рисунком, и только фамилия моя вписана в оставленное в типографском наборе месте. Мне очень дороги эти листки — это отзывы зрителей о моей работе. Они свидетельствуют, что и я внес свою скромную лепту в великое общее дело в грозный час нависшей беды над моей страной.
Свои личные сбережения я отдал на оборону страны, для скорейшего разгрома фашизма. Так поступали в те годы многие люди. На эти средства были построены два самолета, которые я подарил нашим военным летчикам, первый — в 1942, второй в 1944 году. Как резко отличались эти два самолета друг от друга! Даже для меня, неспециалиста, было ясно — за этот короткий срок советские конструкторы и инженеры успели проделать колоссальную работу. Изменились не только внутренние детали боевой машины, изменился весь ее внешний облик. У меня хранится экземпляр многотиражной газеты "Летчик Балтики" от 22 мая 1944года. В нем Герой Советского Союза летчик капитан К.Ковалев рассказывает о встрече со мной, о том, как он получил самолет.
На подаренном мною самолете он
В 1944 году в Новосибирске после сеанса "Психологических опытов" ко мне подошла молодая женщина:
— Мне кажется, вступительное слово к Вашему выступлению надо бы читать по-другому…
— Ну, что же, — ответил я, — попробуйте Вы прочитать его. Следующее мое выступление — через два дня. Вы успеете подготовиться?
— Попробую.
Накануне я встретился с ней снова. Мне понравилась ее манера читать.
— А у Вас есть длинное платье для выступления?
— Нет, я думаю, следует одеть темный строгий костюм. Он больше подходит для сеансов Ваших психологических опытов.
Так впервые встретился я с женщиной, которая стала потом моей женой, — Аидой Михайловной. Она умерла в 1960 году. Годы, прожитые с ней, самые счастливые в моей жизни.
В первые послевоенные голы я познакомился еще с одним человеком, о котором не могу не вспоминать с чувством величайшего уважения и сожаления о том, что его уже нет, — с выдающимся дипломатом-писателем Алексеем Алексеевичем Игнатьевым.
Он прожил большую и сложную жизнь. Сначала по обязанности дипломата, а затем как невольный политический изгнанник, долго жил он за пределами России. И всегда по всем странам возил в мешочке щепотку русской земли. Очень нескоро удалось ему вернуться в Россию, которой он всегда оставался верен.
В Москве он жил на Старой площади. Я много раз встречал его — седого, но сохранившего великолепную выправку, с неизменной толстой палкой в руках. Памятен мне день, когда он пригласил меня на "ужин по-русски". В его скромной квартире все блистало удивительной чистотой, порядком, уютом. В специальном стеклянном шкафу — ордена и медали, полученные хозяином дома в разные годы жизни. Нас пригласили за хорошо сервированный стол. Серебряные приборы, тонкий фарфор…
Единственным блюдом, не считая чая, — была гречневая каша со шкварками. Готовил ее собственными руками Алексей Алексеевич. Он вообще был замечательный кулинар. Такой изумительно вкусной каши я никогда в жизни ни до этого, ни после не едал. Мне выпало счастье много вечеров провести в обществе Алексея Алексеевича. Он был превосходным рассказчиком. Мне кажется, я слышу его голос всегда, когда открываю страницы его книги "Пятьдесят лет в строю".
Нет, я не могу пожаловаться на отсутствие ко мне интереса и уважения ни со стороны своего государства, которое высоко ценит и оплачивает мою работу, ни со стороны прессы, которая нередко пишет обо мне, ни со стороны зрителей, которым выступления нравятся, судя по тому хотя бы, что непроданных на мои "Психологические опыты" билетов, как правило, не бывает. И лишь одна категория населения относится ко мне не всегда одинаково — это ученые.
Я могу четко разделить их на две группы, на моих сторонников и противников. Помню, с каким огромным чисто профессиональным интересом отнесся ко мне на заре моей жизни немецкий профессор Абель. Помню, как много со мной возился доктор Фрейд. Не меньшую заинтересованность высказал и советский академик П.П. Лазарев, к сожалению, рано умерший.
Но есть и еще одна категория ученых — тех, кто рад бы принять, но не понимает сущности моих опытов. В 1950 год мое непосредственное начальство — гастрольное бюро, по линии которого выступал я со своими "Психологическими опытами". обратилось к Институту философии Академии наук СССР с просьбой помочь в составлении текста, который бы объяснял материалистическую сущность моих опытов. В ответ было получено такое письмо: