Я проснулась лисицей
Шрифт:
«Нет», – ответил он.
«Жонглируешь?»
«Нет».
«Ну, ладно. Ты сносно танцуешь, может, дам тебе шанс».
Было почти 4 утра. Я не просила его остаться. Когда он оделся, я встала и проводила его к двери. Он пофлиртовал ещё немного, изображая сцену «он отдал себя без остатка и низко пал в её глазах», и наконец ушёл.
На следующий день я проснулась почти в 12 и поняла, что мне сильно хочется с ним общаться. Я написала ему: «Как добрался?»
Он ответил: «Сегодня с 9 утра пришлось выйти на работу. Тяжело».
Мы обменялись ещё парой нейтральных фраз, и потом он пропал. Понедельник –
Я ничего не понимала: что я чувствую? Что произошло? Но я ревела каждый день. Я не знала, что, черт побери, на меня нашло. Я просыпалась и первое, что я делала – плакала. Когда я собиралась на работу, тушь в три ручья текла у меня по щекам, пока я пыталась накрасить глаза.
Я вела с собой разговоры, убеждая себя, что это стыдно, что у меня нет даже приличного повода так убиваться. Но я ничего не могла с собой поделать. Так я проплакала ровно неделю – семь дней слез, как в фольклорных сказаниях! На восьмой день я наконец успокоилась и поняла, что жизнь продолжается. И вот тогда, еще через пару дней, мексиканец отозвался вновь: «Привет! Ты жива?» Я как раз подходила к калитке дома, возвращалась с работы, читая его слова, и в душу мне заползла теплая змея. Я почувствовала расслабление и успокоение. Поганый мексиканец – я 10 дней ждала этого сообщения, подождёшь и ты! Я осилила паузу в два дня и написала ему: «Нет, она не жива. Тебе пишет енот, который завладел этим телефоном».
Он ответил: «К несчастью, мы потеряли и его! У него была ужасная, ужасная неделя без сна и отдыха. Он не выдержал и скончался. Тебе пишет его ангел. Енот, мне кажется, ты интересный тип. Можно пригласить тебя куда-нибудь?»
Я написала: «Попробуй».
И он предложил сводить меня в мексиканский бар недалеко от станции «Ангел». Было уже очень холодно. Актриса снабдила меня сапогами и щедро разделила две свои шубы по принципу – «серебристый ворс подходит к твоим волосам, белый – к моим». Я завернулась в платок, надела сапоги и шубу.
Мексиканец ждал меня на остановке автобуса. Он был всё так же в тонкой курточке на рубашку. Он погладил мех на моей шубе, как гладят кошку, и мы пошли под ручку в бар. Был сильный ветер, и мы побродили туда-сюда, но так и не могли найти то место, о котором он говорил. Он клялся, что это именно здесь – раньше он снимал комнату в этом районе и хорошо знал округу. И тем не менее мексиканского бара не было. Вместо этого мы оказались на пороге крошечного бара «Прага». Внутри был полумрак и свечи, и мы зашли. За баром стояла симпатичная разговорчивая чешка. Она посмотрела на мой платок и шубу и сказала: «Я сделаю тебе коктейль “Белый Русский”!» Я посмотрела ей в лицо, и мы широко улыбнулись друг другу. Мексиканца задело, что он остался без внимания, и он прервал наш обмен любезностями, потребовав себе «Маргариту»: «Поскольку у вас тут коктейли по национальному признаку, а я, так уж случилось, мексиканец!» – сказал он подчеркнуто громко, словно ожидая, что его слова произведут какой-то бурный эффект.
Мы сели в укромном углу, где стояли большое красное кожаное кресло и маленький пуфик. Я немедля направилась в кресло, оставив пуфик мексиканцу.
Наконец мексиканец принял несколько полусползающее с пуфика положение – он оперся спиной о стену, вытянул вперед ноги и стал ныть, что ему неудобно и ужасно болит спина. Я подняла бокал, приглашая его выпить. Мой коктейль имел тот самый приятный обманчивый вкус, когда кажется, что и алкоголя-то там нет. В бар подтянулись люди, которые слились в фон из обрывков разговоров и смеха. Мне нравилось это место, и я вдруг поймала себя на мысли, что здорово было бы здесь работать. И еще, что я хотела бы сейчас быть здесь без мексиканца.
Я посмотрела на него и сказала, что хочу к весне насобирать денег и купить билет в один конец в Мексику. Мне казалось, ему будет приятно знать, что я мечтаю о его стране, но это вызвало у него странный всплеск раздражения. Он сказал, что и сам не прочь, но из-за работы привязан к трем городам мира – Лондон, Париж и Нью-Йорк.
«Штаты я ненавижу всей душой, – сказал мексиканец. Париж ему не пришелся по душе, и в Лондоне он тоже чах. Я застрял в этом тупике-чистилище. Получается, что либо быть никем в чудесной Мексике, либо три ненавистных города на выбор». Он помолчал, выдавил неубедительную улыбку и продолжил: «Ну что, ты разве не хочешь расспросить меня про Мексику? Какие-нибудь ценные советы?»
Я откинулась в кресле: «Конечно, рассказывай!»
На мгновение он растерялся: «Что именно?»
«Что угодно – мне всё пригодится».
Он вздохнул, обвел глазами бар и, вернувшись взглядом ко мне, сказал: «Ты будешь там сильно выделяться – ты, твоя речь, твоя кожа, твоя манера себя держать. От тебя все будут хотеть только одного – секса».
Он говорил таким тоном, как будто у нас начинался скандал. «Сначала тебе будет сносить крышу от того, сколько у тебя там друзей и как все хорошо. Только они окажутся никакие не друзья и им нужен будет только секс!» Он посмотрел мне в глаза, как будто предъявлял обвинение и ждал, что я буду защищаться. Я не шевельнулась. Мне не нравился этот разговор и всё, что он говорил про Мексику. Мне казалось, я дала ему подержать в руках свою мечту, а он замарал её какой-то грязью.
«Только мужики там все страшные и низкорослые, – он ухмыльнулся. – Я в этом смысле нетипичный мексиканец». – Он допил свою «Маргариту» и поставил бокал на столик. Я ничего не сказала и только подумала: какого-то дерьма наговорил.
«Я хочу сесть в кресло», – вдруг сказал он.
«А я?» – Меня озадачило его пожелание.
«А ты мне на руки», – он поднялся с пуфика и встал передо мной, протягивая мне руки, вынуждая меня подняться. Мы устроились вдвоем в одном кресле. Музыку прикрутили погромче. Полумрак и шум голосов отгородил нас от остальных невидимой ширмой. Мы стали целоваться.