Я проснулась лисицей
Шрифт:
Вслед за оглашением нового расписания шла стратегическая планёрка, которая заключалась в том, что один из верховных лидеров зачитывал меню на день. Это была высокая кухня и поэтому в меню всегда были фигуры речи вроде «медальоны из телятины с желе из спаржи и чипсами из пастернака». Затем нас каждый раз монотонно инструктировали по пожарной безопасности и после этого давали сигнал разойтись на группы и приступить к сервировке. Всё это делалось с такой важностью, как будто каждый раз мы планировали операцию по раскрытию шпиона.
После всех необходимых формальностей мы расходились по огромному залу и час сервировали столы. Они были такие длинные, что с одного конца стола едва можно было разглядеть человека, сидящего на другом конце. Столы для античных пиров. Я шла с металлическим подносом, на котором были сложены столовые приборы, и раскладывала
По периметру зала между колоннами стояли на постаментах огромные мраморные статуи римских и греческих богов. Одни только постаменты были на полголовы выше меня, богов же можно было рассмотреть только на расстоянии – вблизи было видно лишь их ступни. Со временем я научилась определять богов по одним лишь пальцам ног и лодыжкам. Если во время банкета нужно было находиться в зале, мы стояли, выстроившись маленькими колоннами, за этими постаментами и ждали команды надзирателя. Но обычно мы только бегали туда-сюда из кухни на минус первом этаже наверх в банкетный зал – мы выносили тарелки с новыми блюдами и убирали грязную посуду.
Часто тарелки были горячие, особенно когда подавали основное блюдо. Повара ставили их на кухне на специальные поверхности с подогревом. Если моя группа была одной из последних в очереди, то к тому моменту тарелки успевали раскалиться как угли. Поэтому для подачи вторых блюд нам разрешали надевать специальные белые перчатки – я называла их перчатки Майкла Джексона, но жгло и сквозь них (даже при попытке наебать систему и надеть два слоя). Самое страшное было, когда группа, идущая впереди, задерживалась. Следующая за ней группа вынуждена была стоять в коридорчике у лестницы в банкетный зал и ждать с тяжелой раскаленной тарелкой в каждой руке. Один раз во время такого ожидания стоящая рядом со мной девочка начала плакать. Тарелки к тому же нужно было нести ровно, не наклоняя, соблюдая параллель с полом. У блюд всегда была какая-то особая хитро-мудрая сервировка – какой-нибудь шалашик из стеблей спаржи, на верхушке которого балансировала сопля из горчичного желе. Иногда эта башенка падала или начинал растекаться соус, создавая на белой поверхности тарелки бесформенный развод – надзиратели жадно рыскали по тарелкам глазами в поисках такого проступка, чтобы затем при всех отчитать жертву. Персонал постоянно увольняли за подобные вещи. Большинство из них были молодые студентики из хороших британских семей – Крессинды, Уильямы и Таллулы – они жили с родителями в хороших районах и работали два дня в неделю, просто в воспитательных целях. Привыкали к ответственности. Они были слишком юны и тепличны для таких прилюдных унижений. Они начинали плакать, у них тряслись подбородки. Наверное, им казалось, что это самый ужасный момент в их жизни. Когда мы стояли одной длинной шеренгой, выслушивая эти публичные бичевания, я делала «невидимую стеночку» руками в белых перчатках.
Гостей всегда было много. Это были настоящие балы Золушки – перчатки выше локтя, свисающие до оголенных плечей серьги-канделябры, смокинги. Чтобы раздать всем еду, нужно было бегать на кухню несколько раз. Как только доходила очередь до последнего стола, уже приходилось бежать убирать тарелки у первого. Убирали тарелки всегда по парам – кто-то нес чистую тарелку, другой сгребал на нее объедки и собирал грязные тарелки стопкой. Грязные ножи и вилки нужно было раскладывать на верхней тарелке этой стопки особым веером – этим премудростям нас обучал главный дворецкий мэрии – лысый альбинос с белыми ресницами и кожей настолько бесцветной, словно он был покрыт слоем мела. Он был похож на белую мышь с чёрными точками зрачков.
Грязные тарелки и объедки относили в боковую комнату за колоннами – «помоечную». Вот там стояла настоящая каста рабов. Это были
Еды выкидывали очень много. У меня каждый раз застывала рука и обливалось кровью сердце – тонны нетронутой еды самого лучшего качества отправлялись в помойный бак. Чистильщики, без конца сгружавшие еду в ведро и ставившие тарелки на конвейер посудомоечной машины, были раскормленные и привыкшие. Они работали в мэрии давно и им всё было по барабану, особенно сладкое. Я часто видела, как в мусор летели нетронутые шоколадные трюфеля ручной работы – не пара штук, а целый поднос.
Я получала минималку – 6 фунтов 50 пенсов в час. Из этого ещё вычитался налог – итого в месяц едва набегало восемьсот. Половина этой суммы уходила на аренду. Остаток – на жизнь. На работу и с работы я ходила пешком, экономя деньги, но зато иногда могла позволить себе зайти в магазин пластинок и купить что-нибудь. К новому году я купила себе самый дорогой винил своей коллекции – двойную пластинку «Лед Зеппелин», II и III концерты – за целых 20 фунтов.
За всю осень я не написала ни строчки. Писательство, поэзия, красивые слова и чувства – все это было словно из другого мира, не имевшего ко мне никакого отношения. Я забыла и о себе, и о том, что могу быть интересна мужчинам.
Мои обе пары носок обветшали, как истлевшая рубаха на скелете конквистадора. Большая Чешка называла их «гнилые носочки» – «Посмотри на свои гнилые носочки!» Я ненавидела её деревенскую прямолинейность. Её толстокожесть, её манеру без малейшего намека на деликатность. Я отправила носки в мусорку, а вместе с ними и трусы. Мне нравилось носить джинсы и ботинки на голое тело. Быть голой оказалось приятнее, чем носить застиранные тряпки. В этом было что-то босяцкое. Что-то пацанское. В моей голове я слышала мамино: «Ты же девочка!» И у меня был на всё один ответ: «А мне поссать!»
Мне нравилось ходить такой: босой, натянув на глаза капюшон или шапку, с волосами короткими для того, чтобы собрать их в хвост или сделать какую-то приличную прическу. Я всегда ерошила их рукой, хотя они и без того всегда имели торчащий вид. Во мне бурлил непонятный протест, какого я не помнила с подростковых лет. Я не всегда понимала, против чего именно я протестую, но в этом бунте была такая мощь, что иногда мне хотелось схватиться за ствол дерева и вырвать его с корнем, как сказочный гигант. Иногда я вдруг переходила с шага на бег от того, что эта неизвестная энергия хлестала во мне во все стороны, как змея, зажатая в руке. Это были такие ощутимые брожения, что порой мне становилось не по себе. Я боялась, что наживу себе какую-то болезнь, что эти тёмные силы как-то мне навредят. Мне казалось, я изотру себя в порошок от этого скрежета желваков. Я успокоилась только тогда, когда мне приснилось, что я держу за черенок, как огромную кисть винограда, все клетки своего организма. Я смотрела на них, а они как соты – прозрачные и светятся – и с удивлением отметила, что среди них нет ни одной больной. Пока Большая Чешка несколько раз за зиму переболела гриппом, я не нажила себе даже хилый насморк.
Однажды в мэрии был «большой день» – торжественное посвящение в должность нового мэра. По этому случаю устраивалось два банкета – для высшего общества и для заслуженной челяди, которая была такой же частью особняка, как канделябры и римские колонны. Я была в зале, где чествовали прислугу. Там были самые настоящие кучера в ливреях, охрана в военных мундирах и прочий люд из другой части особняка, который я даже ни разу не видела. Пока они пили шампанское и весело общались в соседнем зале, я готовила банкетный стол. Моя группа ушла смотреть в окно салют, и на некоторое время я оказалась одна в пустом зале. На боковых столиках по углам комнаты стояли пиалы с орехами и солеными крендельками. Из потайной боковой двери вдруг вышел седой мужчина в темно-синем кителе и твердой размеренной походкой пересек зал. Я уже видела его раньше несколько раз и считала, что он работает в охране. Меня укреплял в этой мысли тот факт, что он постоянно сновал по служебным частям особняка, появляясь в самых неожиданных местах, и пользовался внутренним лифтом – тем самым, каким пользовались мы.