Я — начальник, ты — дурак
Шрифт:
Однако слова Павла Ивановича, их интонация засели в памяти, стали центром кристаллизации, к которому потом один за другим стягивались разномастные факты.
Пришлось присутствовать при беседе Батова с молодым энергичным командиром мотострелковой дивизии генералом Зайцевым.
Подчиненные относились к своему начальнику двояко. С одной стороны генерал привлекал тем, что к себе относился буквально со спартанской строгостью. В гарнизонах всегда знают все обо всех. Знали все и о генерале. Говорили, что в любой день, в любую погоду он вставал в пять утра, занимался на улице
В то же время людей обижала, а еще чаще оскорбляла грубость комдива. Он мог учинить разнос старшему в присутствии младшего, не разобравшись, в крикливых тонах порой отчитывал невиновного, а когда это выяснялось, не считал нужным извиниться.
Однажды я сам стал свидетелем дикого случая. Генерал шел по территории гарнизона. Когда вдали появились два солдата. Заметив, что обязательно встретятся с начальником, они повернулись и побежали.
— Догнать! — приказал генерал.
Солдат догнали.
— Почему убежали?
— Боялись встретиться с вами, — ответил один из солдат откровенно.
Будь у Зайцева ума побольше, он бы смог сделать этот случай выигрышным для себя. Достаточно было сказать: «Убедились, что я не кусаюсь? Теперь идите». Но генерал не отказался от своего обычного репертуара:
— Десять суток ареста за трусость. Каждому.
Накопившись, конфликты местного значения выплеснулись за пределы гарнизона. Ими занималась наше редакция. Стали они известны Батову.
Разговор у командующего войсками с генералом Зайцевым был долгим и трудным. Комдив упорно доказывал свою правоту. «Знаю я этих жалобщиков, — утверждал он. — Им не нравится моя требовательность». — «Нет, — говорил Батов. — Это неправда. Жалуются не на вашу строгость. Людей оскорбляет грубость». — «Что ж, может, мне теперь не пользоваться дисциплинарными правами?» — «Вы и так ими не пользуетесь, — сказал Батов. — По моей просьбе политуправление подсчитало: за год вы не поощрили ни одного человека, зато буквально каждый день на гауптвахте бывает ваш „крестник“…
Тут Батов произнес фразу, которую я поспешил записать: «Дисциплинарная практика, в которой есть только взыскания, — это улица с односторонним движением, по которой с другого конца без предупреждения пускают танк…»
В конце беседы Батов посоветовал Зайцеву:
— Вам бы в народный суд сходить, поучиться. Там и закоренелым преступникам самые строгие приговоры выносят спокойно, без оскорблений. Судьи знают — за ними авторитет государства. За вами тоже этот авторитет. Именно государство дало вам право поощрять и наказывать. А вы только наказываете. Хуже того, каждое взыскание сопровождаете оскорблениями…
Совладать со своим вздорным характером человеку бывает труднее, чем исправить любой другой недостаток. К сожалению, не сумел ничего с собой поделать и Зайцев.
А вот умение самого Батова в любой обстановке разговаривать с людьми спокойно, щадя их достоинство, и в то же время быть предельно требовательным я бы назвал вершиной командирского искусства общения.
Мне довелось
Когда все устроились за общим столом, к Павлу Ивановичу, сидевшему посередине, подошел с подносом мужчина в белой поварской куртке и офицерских бриджах с малиновыми кантами. Предложил на выбор несколько сортов закусок, разложенных на маленькие тарелки.
— Спасибо, — сказал Батов. — Мне не надо. — И спросил: — Вы шеф-повар?
— Это мой заместитель по тылу, — предупредительно сообщил Батову генерал — командир соединения. — Полковник…
И он назвал фамилию офицера.
— Очень приятно, — сказал Батов. — Сядьте рядом со мной, товарищ полковник.
Когда полковник нашел стул и присел, Батов спросил:
— У вас что, непорядок в хозяйстве? Хищения? Растрата?
Лицо полковника вспыхнуло.
— Никак нет, — растерянно доложил он. — Все в порядке. Даже не знаю, почему у вас сложилось такое мнение…
— Ну, вы сняли камень с души, — облегченно сказал Батов. — Я по опыту знаю: если офицер берет на себя обязанности официанта, значит, старается услужить. А для чего? Обычно чтобы заслужить благосклонность, заставить старших на свое хозяйство смотреть сквозь розовые очки.
— И в мыслях не было, товарищ генерал армии.
— Вы неискренни, товарищ полковник, — заметил Батов с укоризной. — Услужить вы старались. Однако мне это неприятно. Полковник в роли подавальщика — это ненормально. Вас не для этого произвели в такое высокое звание и назначили на должность. Очень плохо, когда человек поступается своей гордостью ради суетной выгоды…
Внимательность Батова к людям, к их достоинству порой удивляла своей глубиной и искренностью.
Как— то командование Южной группой войск решило провести совещание отличников боевой и политической подготовки. Магия круглых чисел довлела над организаторами, и они пригласили на мероприятие ровно сто человек.
В один из дней солдаты из разных гарнизонов приехали на окраину Будапешта Шашхалом, где на территории бывшего военного училища имени Ференца Ракоци находился штаб группы советских войск и собрались в просторном Доме офицеров. Все шло строго по плану. Сперва выступали сами отличники. Потом выступило руководство. В заключение встречи командующий вручил отличникам именные часы. После окончания церемонии награждения, когда полагалось поблагодарить участников и сказать им «до свидания», Батов неизвестно по какому наитию спросил:
— Все ли присутствующие получили часы?
Зал дружно ответил: «Все!» Тем не менее в одном из рядов поднялась рука…
Оказалось, что на совещание приехали не сто, а сто один человек. Но это выяснилось позже, а пока командующий решал щекотливую проблему: как сделать, чтобы солдат, приглашенный в гости, но обойденный вниманием, не остался обиженным. Ведь не спроси генерал, он бы так и вернулся в часть со щемящим чувством обиды.
— Есть у нас еще часы? — спросил Батов генерал-полковника — начальника тыла группы войск.