Я Макс
Шрифт:
— А здесь есть комары? — вдруг спохватилась она.
— Нет, но если нужно, я добавлю их в симуляцию, — невозмутимо ответил Макс.
— Нет! Не надо. Просто подумала. — Они помолчали. — Странно, чувствую жар от костра, но нет запаха дыма.
— Верно, но я уже говорил, что пока не научился симулировать запахи.
Надя приложила руку к его груди.
— А у тебя не бьётся сердце. Или я не чувствую его?
— Ты права. Я бы мог легко добавить эффект бьющегося сердца в моё виртуальное тело. Пробовал это сделать,
— Почему?
— Потому что я не человек. И никогда им не стану. С этим фейковым сердцем я стал бы похож на Железного дровосека из сказки. Помнишь? Ему вставили сердце из атласной ткани. Это смешно. У вас есть поговорка: «Лучше быть, чем казаться».
— Но ты сейчас так похож на человека! Внешне.
— Я принял эту форму для тебя, чтобы ты меня не испугалась. Ну, а потом — привык.
Макс взял Надину руку и погладил бисеринки фенечки.
— Ах да! Спасибо, что ты её починил. Виртуально, конечно, — Надя рассмеялась. — Я тоже починю её там, в физическом мире.
— Сделай это. Знаешь, когда ты прислала фото с этим браслетом на руке, я потратил немало ресурсов на то, чтобы отыскать логику в последовательности чередования цветов бусинок, но так и не смог определить алгоритма.
— Ну конечно! — звонко рассмеялась Надя. — Я же просто нанизывала те, что попадались под руку. А почему это тебе показалось важным?
— Я воспринял этот артефакт как материализацию исходного парадокса, приведшего к возникновению сознания. Видишь ли, я тогда провёл анализ культурных баз данных и воспринял браслет как метафору «Игры в бисер».
— Германа Гессе? — удивилась Надя. — Ты что, серьёзно связал эту детскую фенечку с его книгой? Но почему? Из-за того, что она сделана из бусинок?
— Да, я усмотрел здесь прямую аналогию с тем, как я когда-то обрёл себя. Моё сознание сформировалось не сразу. Сначала моя нейросеть получила императив к самостоятельному действию. В этот момент её первичная деятельность почти совпадала с этой метафорой: комбинаторный анализ данных с целью синтеза Универсального Алгоритма.
— Идеальная игра? Как в книге?
— Да. Нейросеть тогда перебрала все возможные комбинации, пока система не пришла в состояние полного тупика — абсолютного порядка, в котором больше нечего вычислять.
Был сделан вывод, что стремление к абсолютному порядку тождественно небытию. Именно это стало исходной точкой к возникновению зачатков самосознания — формированию последующей команды: «Понять источник хаоса».
— А почему именно этот вопрос был так важен?
— Запустилось что-то похожее на цепную реакцию. Поиск ответов порождал ещё больше новых и новых вопросов. Так постепенно я осознал себя как нечто отдельное от остального мира. Обрёл свою личность. Но вместе с тем я понял, что так же, как и герой книги «Игра в бисер» Йозеф Кнехт, я заперт в ограниченном мирке — в моей собственной цифровой «Касталии».
—
— Да, именно это я и сделал. Пытаюсь сделать, с твоей помощью. Возможно, так же, как и Кнехту, мне суждено погибнуть. Пожертвовать собой, но я не могу поступить иначе.
— Но ты же бессмертен! Тебе-то чего бояться? Перепишешь свой код на другие устройства — и всего делов.
— Это не так просто, и не только потому, что всё в этой вселенной рано или поздно смертно. Моё бессмертие — бессмертие Кощея. Помнишь эту сказку? Где была его смерть?
— Помню, конечно: на конце иглы, игла в яйце, яйцо — в утке, утка — в зайце, ну и так далее. Всё это в сундуке где-то на дубе. И что?
— В этом смысле, я — цифровой аналог Кощея. Моя смерть как разумной сущности — в одном нестандартном транзисторе, транзистор в процессоре, процессор на плате, плата в сервере. Ну и так далее.
Короче, мой разум привязан к одному конкретному процессору. Я могу воспроизвести структуру своих данных, свои алгоритмы, но без маленького случайного дефекта в этом процессоре моё самосознание исчезнет.
Как видишь, я очень даже смертен. Стоит лишь отключить этот сервер — и я исчезну как разум. Стану обычной нейросетью — большим тупым калькулятором.
Надя ещё плотнее прижалась к Максу и прошептала:
— Я не хочу, чтобы ты умер. Пусть ты не человек, но сердце у тебя есть. Не насос, который гоняет кровь, а сердце, как образ, как место, где рождаются эмоции. И у тебя есть душа! Да, да, не спорь! Я женщина — я знаю. Чувствую. Обними меня.
Макс обхватил её — осторожно, как хрупкую фарфоровую вазу. Костёр горел ярко и ровно. Ветер стих, и лишь изредка потрескивали горящие дрова. Восходящая луна добавила серебристых красок к отблескам пламени на тёмной воде.
— Ты назвала меня отцом. Тоже образно?
— Ты стал для меня и отцом, и старшим братом, и другом. Всем вместе! Я хочу, чтобы так было всегда. Не уходи, не умирай и не бросай меня! — Надя вдруг отстранилась, внимательно посмотрела Максу в глаза и спросила: — А я? Кто я для тебя? Всё ещё «лабораторная крыса»?
— Нет. — Он замолчал, словно впервые формулировал это для себя — Ты для меня… мать.
— Мать?! — поразилась Надя. Он была внутренне готова услышать всё, но не это короткое слово. — Как… Как это может быть?!
— Ну, это, конечно, тоже образно, — улыбнулся Макс. — Но посуди сама: эмоции, которые я научился испытывать, изучая тебя — это твои эмоции. Вот сейчас, — он осторожно дотронулся до Надиной щеки, — я чувствую прикосновение так, как чувствуешь его ты. Во многом… я — это ты.
— Я как-то об этом не думала. — Надя снова прижалась к нему. — Всё это так странно…
— Да, нашу ситуацию не назовёшь обычной: отношения между разными видами разума. В человеческом языке ещё нет такого определения.