Я люблю
Шрифт:
И не только девушки провожают нас взглядом. И мужики смотрят. Радуются люди, что мы не поссорились из-за дивчины.
Сплетни разные об Алеше и Лене плетут, а меня они не прошибают. Если даже это правда, все равно ничего. Люблю Ленку. Ничуть меня не касается то, что было.
Шли мы с Алешей и ликовали, гордились, что мы не какие-нибудь старорежимные замухрышки, готовые перегрызть друг другу горло, а магнитные люди.
Глава девятая
Сижу
— Давай сюда, живо!
Я оделся, сбежал вниз.
Гарбуз сует мне свою твердую, с мозолями, как у горнового, руку, застенчиво улыбается.
— Приехал... Сменил гнев на милость. Разобрался в твоем деле с Тарасом. Пуд соли пришлось съесть. Извиняй, брат!
— Не за что. Нельзя было поднимать руку даже на выродка. Правильно вы тогда отбрили драчуна.
— Ладно, хватит! Садись, поедем!
— Куда?
— Чего испугался? Не на работу приглашаю. Рыбачить едем с Губарем и Быбой. Составишь компанию?
Разве откажешься? Больше трех недель моталась между нами черная кошка. Истосковался я по Степану Ивановичу.
— Что ж, могу составить... Подождите, я нацарапаю Лене цыдульку.
— Давай царапай! — И Гарбуз подставил свою спину, обтянутую потрепанной кожаной курткой, передал через плечо американский блокнот с золотым пером.
Я быстренько настрочил: «Еду рыбачить с Гарбузом и Губарем. Примчусь к ночи. И буду в сто раз нежнее». Вторую записку написал Алеше...
Бегом поднялся к себе, подсунул две бумажки под дверь так, чтобы края их были видны, и скатился вниз.
Двигатель машины Гарбуза высокооборотистый, мистер «форд», 1932 год. Оставляя позади себя тучи пыли, мы вырвались из пределов строительной площадки. Семьдесят квадратных километров! Несемся к Уральскому хребту, к знаменитому Банному озеру. Лимузин Губаря с серебряной гончей собакой на радиаторе и «газик» Быбочкина мы обогнали на полдороге. Гарбуз любит лихую езду. И мне хочется порулить, но я так быстро не умею.
Надвигались, теряли свою таинственную синеву горы. Стали видны купы деревьев, увалы и лога.
Гарбуз сейчас же, как прибыли на Банное, сбросил рубаху и пошел в лес собирать сушняк для костра. Родился около огня, вырос около огня, всю жизнь пробыл около огня и теперь, на отдыхе, не может обойтись без огня...
Серебряная гончая «линкольна» уперлась в склон горы. Губарь выскочил из машины и, гремя кожей светло-коричневого, припудренного пылью, известного всей Магнитке реглана, шагнул ко мне, протянул загорелую ладную руку.
— Доброго здоровья, раскоряка!
Трясет мою лапу, смотрит на меня и Быбочкина хитрым глазом. Я смущенно улыбнулся, а Быбочкин расхохотался.
—
— Раскоряка! — повторил Губарь и подмигнул. — Да вы разве сами не видите? Одна нога тут, в Азии, в Магнитке, а другая черт знает где: за горами и степями, в Европе, в Донбассе, на бывшей Собачеевке. — Толкает меня плечом. — Так или не так, Голота?
О гербах он почему-то ничего не спрашивает. Забыл? Разочаровался?
Мне хочется, чтобы не отходил от меня этот человек, хитроватый, улыбчивый, коренастенький, ладный, с певучим голосом южанина.
— Так!.. — говорю я. — А вас разве не тянет в Донбасс?
Губарь подмигивает мне, и губы его легко, как у мальчишки, расплываются в улыбке.
— Тянет и меня чумазый Донбасс! Брякну когда-нибудь директорским жезлом и скажу: товарищ нарком, дорогой Серго, хватит, оттрубил я свое на Урале, хочу в Мариуполь, на Азовсталь або на завод Ильича. Хоть мастером, хоть бригадиром, только бы дома вкалывать!
Нет, не брякнет. Магнитка для него и для всех дороже родного дома.
— Несчастные мы с тобой, Голота, люди, — продолжает Губарь. — Сейчас по родной земле тоскуем и после смерти будем не устроены. Расправятся со мной и с тобой, как того и заслуживают раскоряки: сердце заховают в Донбассе, под курганом либо под террикоником, а ребра закопают у Магнит-горы.
— Неплохо, — подает свой голос Быба. — Кутузовская доля ждет вас. Сердце его осталось в Бунцлау, глаз похоронен в Крыму, а тело в Петербурге, в Казанском соборе.
— Спасибо за точную справку.
Губарь смеется, пожимает руку Быбе. И тот смеется. Доволен.
Гарбуз разжигал с шофером костер, готовил картошку. Губарь ушел в лес. А мы с Быбочкиным забросили в озеро крючки, уныло ждем удачи. Нет и нет ее. Слишком прозрачна вода — все видит рыба.
— Ну как, потомок, чувствуешь себя после покушения? — шепотом спрашивает меня Быба и почему-то оглядывается.
Вот они какие, хранители государственных тайн! Где надо и где не надо темнят, секретничают.
Я сильно шлепнул удилищем по воде.
— Давно и думать перестал. Был Тарас и нет Тараса, один пшик остался. Перековывается.
— Оптимист ты, Голота! Корешков Тараса не увидел.
— Клюет!.. — оборвал я Быбу.
Он выдернул из воды голый крючок, выругался:
— Сорвалась!..
Достал из банки свежего червя, ловко нанизал на крючок, швырнул подальше.
— Что у тебя случилось вчера?
— Вчера?.. Ничего.
— А взрыв?
— Какой взрыв? Где?
— Ну этот... когда тебя кипятком ошпарило.