Я люблю
Шрифт:
Раньше рад-радехонек был, когда на велосипеде ехал, а сейчас без всякого смущения на заморской гончей собаке раскатываю. Да еще с самим Губарем на кожаных подушках восседаю. Привык запросто с начальством общаться.
— Ну, земляк, как поживаешь?
— Хорошо, Яков Семенович. А вы?
— Мое дело десятое. Не обо мне сейчас речь. Значит, хорошо? Оно и видно. Сияешь. Так и дальше держи, земляк. Хозяин! Владыка рабоче-крестьянской державы. Пуп земли советской.
До стычки с Тарасом и Квашей такие слова услаждали мой слух. Теперь не перевариваю. Не считаю себя ни замухрышкой, ни пятым колесом телеги, ни тем страшилищем, о котором говорил Кваша на трепплощадке. Но и не владыка, не пуп. Просто рабочий
— Почему хмуришься? Чем я тебе не угодил?
— Мало похвалили. Больше заслуживаю. Будь ласка, нахваливайте еще!
Губарь расхохотался.
— Тебе, оказывается, нельзя палец в рот класть, — кусаешься. Недооценил. Забыл, что ты не просто ударник. Призвался! Читал я твой рассказ и радовался. Ну, а как дальше? Продвигаешься в литературу или на месте топчешься?
Я пожал плечами, ничего не сказал.
— Имей в виду, земляк, я кровно заинтересован в твоем сочинительстве. Особенно в тех художествах, какие ты втихомолку тайно намалевал.
— Какие художества? — Я с недоумением посмотрел на Губаря. — Какая тайна?
— Не темни! Все я видел.
— Что вы видели?
— Ты гений, земляк! — Губарь подмигнул. — Так искренне притворяться!.. Браво! Но и это не поможет. Сейчас уличим малярных дел мастера.
Петя прислушивался к нашему разговору и ухмылялся. Очевидно, он был в курсе того, что замыслил Губарь.
— Яков Семенович, куда мы едем?
— На закудыкину гору, на место твоего преступления.
Ну и Губарь! Вот о ком можно написать не только рассказ, но и повесть и целую книгу. Был клепальщиком, а теперь голова Магнитки, всему миру виден. Тратит в месяц миллионы и миллионы долларов и рублей. Прямым проводом связан с Кремлем. Отчитывается по телефону перед наркомом и самим Сталиным. Член ВЦИКа. И развеселая, всем доступная личность. Недавно писатель Ефим Зозуля напечатал о нем громаднейшую статью в «Правде». Хороший портрет волевого начальника вылепил. А Губарь, слышал я, посмеивался над своим изображением. Интересно, чем недоволен? Спрашиваю:
— Яков Семенович, почему вам не понравилось сочинение про знаменитого директора?
— Откуда ты взял? Кому не нравится, когда его нахваливают! Еще больше себя любишь. Забываешь про свой маленький рост. Богатырем себя видишь.
— Нет, правда, Яков Семенович!
Губарь перестал смеяться.
— Не завидуй Зозуле, Сашко! Не про нас, директоров, тебе надо писать, Не я отгрохал эти домны, мартены. Не на моих плечах держится Магнитка. Ищи героев в котлованах, у домны, на верхотуре, где вкалывают монтажники Атаманычева. В своей душе получше поройся, ударник, призванный в литературу! Вот тебе и вся правда.
Так я ему и поверил! Скромничает. Губарь смотрит на меня опять с лукавинкой, себе на уме, и дальше отнекивается.
— А насчет своего портрета я вот тебе что скажу... Слушай да на ус наматывай. Не волевой я начальник, а канатоходец. С утра до вечера туда и сюда по туго натянутой проволоке мотаюсь, балансирую над пропастью. Эквилибрист. Не схитришь — не победишь. Ловчу с землекопами, бетонщиками, монтажниками, горячими рабочими и даже с самим наркомом. А что делать? Денег и материалов дают в обрез, а требуют... Губарь, кровь из носа, к Первому мая забетонируй фундамент блюминга!.. Губарь, не оскандалься, к сроку задуй мартеновскую печь!.. Губарь, не подкачай с четвертой домной!.. Губарь, не прозевай и то, и это, пятое и десятое!.. Тысячи людей пишут, хватают за грудки на всех перекрестках: Губарь, дай квартиру, живу в затопленной землянке!.. Губарь, почему скудный паек?.. Губарь, где Дворец культуры, асфальтированные дороги, водопровод?.. Почему мало бань и прачечных?.. Губарь, у Магнит-горы появились кочевники, и начались грабежи, убийства!.. Губарь, почему мертвых тащишь за тридевять земель? Стыдишься кладбища?..
Все запомнил, что говорил Губарь. Потом раскумекаю, что всерьез, а что шутки ради сказано.
Мы промчались по главной дороге, разрезающей Магнитку надвое, свернули на пыльный проселок. Слева остался завод, справа Магнит-гора со всем своим семейством. Выскочили на дальнюю окраину и остановились по ту сторону железнодорожного переезда. Вышли из машины и вглядываемся в «место моего преступления». У шлагбаума в землю вколочена железная пика со щитком. На белом поле алеют аккуратно выписанные буквы:
«Шапку долой, товарищ! Ты въезжаешь на главную строительную площадку Пятилетки, в будущую столицу советской металлургии!»
Губарь, лукаво ухмыляясь, смотрит на меня.
— Здорово! — говорю я.
— Ну и хвастун же ты, земляк. Сам себя нахваливаешь.
— Почему себя? Не понимаю.
— Отказываешься? Не ты сочинял?
— Не я. Честное слово.
— Кто же, если не ты? — Губарь всерьез озабочен. — Почему не знаю автора? Кто такой? Где проживает? Что делает? — Постучал ногтем по железному щитку. — Настоящее художество! Звенит. Здорово чертяка, придумал. До земли поклонюсь, когда разоблачу. А может быть, все-таки ты, Голота? Сознавайся! Чистосердечное признание смягчает вину.
— И рад бы, Яков Семенович, в рай, да грехи не пускают.
— Ладно, задавака, поехали дальше!
На шоссейной дороге, ведущей на Магнит-гору, мы увидели еще одну железную пику с приваренной к ней стальной белой плахой. Алыми красивыми буковками написано:
«Земля как бы чувствует, что родился на ней законный, настоящий, умный хозяин и, открывая недра свои, развертывает перед ним сокровища. МАКСИМ ГОРЬКИЙ».
— И это не последнее художество таинственного автора, — говорит Губарь. — Погоняй, Петя!
Разворачиваемся, едем дальше, вниз, на другой конец города, откуда можно попасть в степи Казахстана. И тут, перед южными воротами Магнитки, на ровном, голом месте торчит щиток с надписью:
«Вот настоящая, но временная граница Азии и Европы. Временная! Придет час, и мы поднимем целину, отодвинем азиатскую границу в самое пекло пустыни».
— Погоняй, Петя! — командует Губарь.
На бетонной плотине озера мы задержались, расшифровывая мудреную надпись:
«Наше море, море Магнитки, — наш жаркий трудовой пот, наши горькие слезы, пролитые в морозные и вьюжные дни и ночи тридцать первого года».
— Н-да! — Губарь подчеркнул карандашом слово «слезы» и спросил: — По твоим силам такая работенка?
— Не понял, Яков Семенович.
— Я говорю: потянешь этот воз дальше?
— Опять не понял.
— Смотри какой бестолковый! Стоящее, говорю, дело. Политическая поэзия. Мобилизует массы. Такие вот призывы должны появиться около домен, у блюминга, перед электростанцией, у ворот соцгорода, на аэродроме. Вдохновись! Теперь понял?
— Понял, но... Пусть тот, кто начал, и продолжает эту работу.