Я люблю тебя, алло...
Шрифт:
— А, по-моему, ее вообще нет.
— Почему?
— Ты считаешь, что есть гармоничные люди?
— Не задумывалась.
— В представлении общества есть формулировочка: в человеке все должно быть прекрасно. Особенно мне нравится про мысли. Что такое прекрасные мысли? Чистые, глупые, честные, принципиальные?
— А как насчет души?
— Разве душа всегда права?
— Есть, правда, загвоздочка: тело — вот оно, а душа? Чувствуем мы ее и не понимаем.
— Все-таки интересно: душа и жизнь — это идентичные понятия?
— У-у, ты куда.
— Да, и ты туда же. Так вот, я считаю, что нет гармонии и быть не может. Само понятие слов «живое»
— Это как же?
— А потому, что жизнь идет вперед, только преодолевая противоречия. Опять же, разве гармония предполагает противоречия?
— Противоречия предполагают прогресс.
— К которому все стремятся.
— Не понимая, что прогресс совсем не обещает хорошую жизнь.
— Наташ, как здорово!
— Что?
— Что, что? Общаться. Знаешь, мне кажется, что гармоничное общество придумано давным-давно, эдак лет 100, для обмана.
— Конечно. Детей с пионерского возраста воспитывали: идеальный человек в идеальном обществе.
— То есть, в нашем?
— Конечно. Где каждый, без исключения, должен быть честным, порядочным, совестливым, добрым, не завистливым.
— Но вообще-то, о таких говорят: ни от мира сего.
— Правильно говорят. Потому что «сей» мир: нечестен, непорядочен, жаден и завистлив.
— И из этого материала сооружали идеальное общество?
— А другого не бывает. Обрати внимание: идеи свободы, равенства права, гуманности сами по себе, а жизнь, со всей пошлостью, жестокостью, угодничеством, бесправием сама по себе.
Кирилл смотрел на нее с восторгом. А потом очень тихо сказал: «Можно я тебя поцелую?»
— Можно.
Он был полон желания, продолжать разговор.
— Что ты хочешь, у нас генетическое холуйство. Даже детская книжечка под названием «Муму» почему-то жалеет бедного Герасима. Почему жалеет? Он не понимает, что раб, выполняя не только любой приказ, но и любой каприз, утопив самое любимое, единственное, самое нужное существо на свете. И с этим человеческим материалом страна выходила из крепостного права, строила капитализм и делала революцию.
Наташа «десятым» чувством поняла, что выпустила «джина из бутылки». Он молод, резок. У него еще нет горького опыта и угрызений совести, которые приводят к мудрости. Он готов все разложить по полочкам с самым критическим подходом, не понимая, что слово «жизнь» давно знает, простую истину: добро застряло на небесах, а зло хорошо устроилось на Земле.
12
Автобус увозил ее обратно в Симферополь. Дорога огибала горы, зависала над морем и шла дальше. Местные водители, все без исключения, были «асы». Мягко и плавно двигались по бесконечным поворотам. Клонило в сон. Последние полтора дня оказались сказкой. Забытой сказкой, которую напомнили Наташе. Но у всего волшебного очень быстрый конец.
— Неужели, это все? Прощальный поцелуй последний? — подумала она, — ни слова о встрече, о телефоне, вообще, о продолжении.
Женщинам, ведь, так нужна иллюзия продолжения. Прощание полное нежности и молчания.
Нужно было вернуться к вопросам работы. Завтра — в Ялту и Ливадию, послезавтра — в Феодосию. Наташа в этой командировке хотела решить максимальное количество вопросов.
Ничего не лезло в голову. Память о вчерашнем дне заполонила все. Светлые, теплые, хорошие воспоминания по-немногу щипали сердце. Только один вопрос не давал покоя: зачем ему это? Понятно, среди ровесниц не найдешь такую интересную
У каждого свои представления о настоящей любви. Но скорее всего, их два. Первое — невозможная страсть, второе — это детская, чистая, платоническая, ничем не запятнанная. У нее были свои представления. Во-первых, любовь бывает только первой. То есть, присутствие «чистого листа» обязательно. Все остальное: физиологическая притягательность, общность интересов и взглядов, — можно называть как угодно, только не любовью. Она считала, что любовь не предполагает сравнений. Поэтому, только первая. Может быть то, что считала любовью, было, просто, первым пробуждением взрослеющего тела и романтической души? Возможно. Но видимо, у каждого человека свое представление о первом и чистом чувстве. Во-вторых, Наташино представление о любви не предполагало не только взгляда назад, но и в сторону, и вперед. В общем, было очень категорично.
Категоричность, нужно сказать, одна из основных черт ее характера. Будучи обязательной — ей тяжелы необязательные. Широкая натура не терпела скупых. Мелкая сиюминутная ложь «во спасение» вызывала гнев. С такими женщинами как она не легко. Но параллельно с требовательностью шла мудрость во взаимоотношениях, желание понять, не осуждать. А коммуникабельность и обаяние, скрывали внутреннюю требовательность.
Ведь мудрый Шопенгауэр все четко сказал: есть единственная точка отсчета для оценки того, кто рядом, — это наш собственный внутренний мир. Он-то как раз и судит, и не терпит, и понимает, и осуждает, и прощает.
Память о своей первой любви, своей школьной любви, Наташа несла через всю жизнь как что-то такое, к чему не нужно прикасаться. Она не идеализировала ни саму любовь, ни предмет любви. Мальчик, с которым училась в одном классе. Они жили недалеко друг от друга и далековато от школы. Поэтому почти с начальных классов шли вместе домой. Они подрастали вместе, читали одни и те же книжки, и, конечно же, появлялись первые общие интересы. В это время было столько тоски по любому поводу.
В годы ее детства телевизионные программы не были так раскованы, государственная газетная продукция выпускалась под неусыпным оком цензуры. Так что, информация для преждевременного взросления не представлялась. Конечно, и тогда были разные мальчики и девочки, но это, скорее, исключения. Наташа росла как все. Первая любовь — первый поцелуй. Первый муж — первый мужчина. Во всяком случае, она так считала. В первой любви, чаще всего, заложена несуразица, которая выражается в том, что это самое сильное чувство крайне редко приводит к супружеству.
Наташа подошла к тому возрасту, когда, не смотря на обстоятельства, взгляды меняются очень долго или не меняются вообще. Она уже давно знала простые истины, что желания побеждают верность, что в жизни все проходит, что общения в любви и сексе разные.
Вообще, слово «секс» очень гармонировало со словом «сикс» (по-английски — шесть). А в шестерках, еще древние знали, заложены дьявольские помыслы. Что же заложено в человеческую основу? Грех, сегодня называемый сексом? А позвоночник, как остов тела? То есть, скелет. Но ведь, старая, опять же, английская поговорка, скрывая тайну, говорит: в каждой семье свой скелет. Скелет, как то, чего не нужно знать другим. Что-то с сексом и позвоночником не то. Может, мы, сегодняшние, не так переводим или не так понимаем мысли предшественников?