Я, которой не было
Шрифт:
Анна — по-прежнему пухленькая, с темными беличьими глазами, та же, но не совсем. Дело не только в том, что годы начали оставлять борозды у нее на шее, — появилось нечто новое в ее манерах, нечто совершенно не похожее на ту Анну, что Мэри помнит по Бильярдному клубу «Будущее». Вместо решительной идеалистки с взлохмаченными волосами — ухоженная супруга посла с аккуратно уложенной стрижкой под пажа и в пиджаке с бархатным воротом. Пообтесалась наконец, думает Мэри, отгоняя прочь приступ тоски, вдруг охватившей все тело. Анна была частью той, прежней жизни. Жизни, которой так недостает.
— Ой! — восклицает она, распахивая объятия. — Анна!
Анна даже пахнет, как посольская жена, это ощущается, когда они целуют воздух у щеки друг друга. Сладко и кисловато.
— Как Сверкер?
Мэри еле заметно поводит плечами.
— Как обычно.
Анна качает головой.
— Какое же все-таки несчастье! — произносит она. — Мне просто ужасно грустно!
Разумеется, она это говорит, потому что положено. У Анны всегда наготове правильные слова, она носит их за щекой, как хомяк, одно движение языка — и фразочка выкатывается наружу.
Интересно, какую из них она бы произнесла, если бы увидела меня сейчас? Возможно, ту же самую, только более пронзительно. Какое же все-таки несчастье. Мне просто ужасно грустно. Притом что в душе бы радовалась. Анна всегда записывала каждый проигрыш других женщин Бильярдного клуба «Будущее» себе в выигрыш. К тому же, по-моему, в глубине души она завистлива. Анна всегда завидовала тем, кто любит и ненавидит.
Вздрогнув, сменились зеленые цифры на табло старенького радиобудильника у моей постели. Пошел четвертый час. Меньше чем через четыре часа в моем замке повернется ключ. Завтра много что предстоит. Надо поспать. Я должна уснуть.
Но здесь, у меня под закрытыми веками, Мэри усаживается за накрытый стол — обед в посольстве. Само собой, ее место по правую руку от Пера — иное явилось бы грубейшим нарушением протокола. Сперва оба молчат, потом Мэри, набрав побольше воздуха, заводит разговор о здании, где будет проходить конференция. Правда ли, будто оно — бывшая церковь?
— Ну да, — говорит Пер, — но при коммунистах ее перестроили, сделали там театр, так что теперь это обычный конференц-зал. Лучший из имеющихся. Правда, само по себе это мало что говорит.
— То есть оно тебе не слишком нравится?
Пер поворачивает голову, он глядит как бы на Мэри, а на самом деле устремляет взгляд в пространство у ее левого виска. Улыбается.
— Мне вообще мало что нравится, — отвечает он. — Я полагал, ты это помнишь.
Мэри устало морщится. Колкость понята и принята к сведению. Будут и еще, это уж наверняка. Женщине успех обходится дорого. У нее до сих пор слишком живы воспоминания о той давней обличительной речи, чтобы поддаться минутному импульсу и попросить у Пера прощения. «Извини! Я не нарочно обошла тебя по карьерной лестнице!» На секунду возникает даже соблазн признаться ему, что в конце каждого дня ей приходится мочалкой оттирать стыд со своей кожи. Она спохватывается в последний миг: бессмысленно, он даже не поймет, о чем она. Так же как Торстен и Сиссела, самые умные из Бильярдного клуба «Будущее» и единственные, с кем она виделась в последние годы, не понимают, что она имеет в виду, говоря про стыд, мучающий ее с тех пор, как она стала министром. Они думают, это как-то связано с презрением к политикам, но все не так просто. Скорее это чувство стыда, связанное с современной публичностью вообще — всякому, кто вступает в свет прожекторов, положено отдать за это часть себя — что-то личное и интимное, что-то глубинное и сокровенное. Таковы условия, и, если ты не готов жить в соответствии с ними, то неизбежно будешь осужден за спесь и высокомерие. Естественный выход — врать, разыгрывать доверительность, потихоньку превращаясь в штамп, в человека, вся жизнь и личность которого укладывается в готовую формулировку из нескольких слов. Министр международного сотрудничества в области развития? Белокурая, синеглазая, верная долгу. Образ — не фонтан, ну да господи, а чего вы хотите?
По другую сторону стола не умолкает голос Анны, он то взмывает вверх, то опускается, всякий раз разыгрывая новые гаммы по мере того,
— Неправительственные организации, — объясняет Пер, хватая свой фужер. И поводит рукой, как бы представляя, в сторону своей соседки справа. Мэри улыбается и протягивает руку. Женщина седая, костюм на ней серый, а ладонь горячая и сухая. Пер произносит несколько слов на местном языке, прежде чем снова повернуться к Мэри.
— Госпожа Имярек, председатель Объединения по розыску пропавших без вести. Английским не владеет.
— А ты-то с ней как говоришь? Выучил язык?
— Всего несколько вежливых оборотов. Не то что Анна.
Анна внимательно следила за ними со своего места по другую сторону стола, вот теперь она подалась вперед и говорит, отстукивая ноготком указательного пальца по скатерти каждое произнесенное слово:
— Объединение по розыску пропавших без вести, к твоему сведению, делает просто фантастические вещи. Никакого сравнения с работой властей! Они ведут собственные расследования, находят и возвращают девушек из борделей по всей Европе, помогают им с жильем, организуют лечение и психологическую помощь… Притом что ресурсов у них почти никаких.
Аннина соседка берет ее за локоть и что-то говорит, Анна слушает, склонив голову набок, а затем поворачивается к Мэри и произносит театральным шепотом:
— Они все тут как родные.
Ее соседка кивает, как если бы понимала сказанное. У нее огромные глаза. Глаза ночного хищника, и физиономия кошачья.
— В смысле? — переспрашивает Мэри.
Анна — тихо, но очень отчетливо:
— Тут у каждого кто-то пропал.
— Yes, [6] — вдруг произносит женщина, похожая на кошку. — Verloren. Wir haben alle jemand… [7]
6
Да (англ.).
7
Пропавшие. У нас у всех кто-то… (нем.)
Ее речь переходит в бормотание и становится неразличимой, и в следующее мгновение она уже смотрит в стол. Но поднимает глаза и глядит на Мэри в упор.
— My son, [8] — говорит она. — Zw"olf Jahre… [9] Анна накрывает ее ладонь своей. Двусмысленный жест — утешающий и утишающий.
— Она потеряла сына четыре года назад… Двенадцати лет.
— В каком смысле — потеряла?
— Вышел на улицу поиграть… И пропал. Был — и нет.
8
Мой сын (англ.).
9
Двенадцать лет… (нем.).
Женщина-кошка подается вперед. Карие глаза блестят.
— Wir werden nimmer, [10] — говорит она. — Never. Ever. [11]
Анна торопливо взглядывает на Пера и вновь понижает голос:
— Ее муж вообще не хочет об этом говорить. Делает вид, будто мальчика и не было никогда. Отказывается даже имя его произносить.
Женщина-кошка, положив обе руки на белую скатерть, внимательно вслушивается, в какой-то миг она, кажется, собралась встать, но так и не выполнила своего намерения, а вместо этого отняла правую ладонь от скатерти и прижала к груди.
10
Мы никогда уже (нем.).
11
Никогда. Вообще (англ.).