Я/Или ад
Шрифт:
— Луна — это всего лишь сгусток пыли, а совсем не сыр!
Это было целой трагедией. Но потом ученые полетели на Луну, пощупали ее, потрогали и объявили:
— Поскольку мы щупаем нечто твердое, мы делаем правильный вывод, а именно: Луна есть твердое небесное тело.
Так все и было.
А вот Ивановы почему-то не попали на твердое тело, а попали как раз на промежуточную стадию — сгусток пыли. И засели там надолго. Они зимовали в страшных условиях и хотели съесть Иванова 3-го, но он не дался.
Потом их все же обнаружили, и были совершены
— Нет, не видать нам женщин и цветов, — говорил Иванов 2-й, покрытый пылью. — Потому что если бы мы попали на твердое тело, то было бы все нормально, а так нам никто не поверит и скажет, что мы все врем.
Остальные Ивановы печально закивали.
Но они обманулись, потому что их все равно спасли и встретили на Земле с почестями.
— Ура! — говорил Курт Вальдхайм.
Ивановы, добравшись до высокой трибуны и получив Нобелевскую премию, сказали людям:
— Что же вы это делаете, а?
Люди растерялись, а потом ответили:
— А это не мы, это военные…
Ивановы обратились к военным. Но те стояли, потупив очи. Потом вздохнули:
— Кушать нам надо.
— Так это мы вам дадим! — сказали Ивановы, разрубив все мировые вопросы, как гордиев узел. И их избрали президентами мира, и жизнь стала долгой и счастливой.
Вот так!
Но девушка скептически усмехнулась:
— Фигушки! Проблемы очень сложны… Их надо распутывать помаленечку, а не так, как вы — рубить!..
И Ивановы заплакали от обиды, но поскольку у них еще оставалась Нобелевская премия, они поехали в Исландию.
Они забрались на большую гору и увидели большую ледяную пещеру. Там гейзеры струились из земли, и шел пар.
И Ивановы опустили свои измученные тела в гейзер, и им стало хорошо. Потом они обнаружили, что рядом с ними купается русалка.
— Русалка, а русалка, — сказали они ей. — Тебя куда? А?
Русалка обиделась и дала им по морде.
Но Ивановы не отчаялись. Они сели в джип, закурили “Кэмел” и поехали вперед.
Кстати, закурю-ка я тоже “Кэмел”, а? Вы не против? Ну сейчас.
Ну вот так. Все в кайф. Теперь продолжим наши побасенки. Ивановы сидели на деревенской завалинке и пили самогон. В лесу было очень хорошо. Деревня расстилалась перед ними, словно большой коровий навоз.
Ивановы попили молочка и легли спать. Утром они проснулись и обнаружили у себя седые волосы.
— Ой-ой-ой! — закричали они, потому что к ним в дом стучалась Смерть.
— Бабушка, ну что — так сразу! — заныли Ивановы.
— Успокойтесь, сынки, — сказала Смерть. — Это не больно.
И — тюк их косой по головам. Всех зарубила.
— Нет… Все не так, как надо! — с горя запели Ивановы и выпили портвейна.
Потом Иванов 1-й встал, надел тапочки и пошел на кладбище.
— Какие восхитительные могилы! — сказал он. — Спите спокойно.
Ивановы проснулись на заре и пошли в школу. Школа уже училась по новой программе, учитывающей сведения Ивановых о том, что
— А когда же мы будем действовать? — спросил Иванов 2-й. Как он мог об этом догадаться, не знал никто.
Но все Ивановы растерялись моментально, а 1-й нашелся и ответил:
— Мы осматриваемся. Например, вот этот экспонат…
И так все происходило — через гусь.
— Через гусь, — говорили Ивановы. — Через гусь.
— Ну вот, — удовлетворился человек и ушел спать.
Ивановы опять встали около таблички с известным содержанием и опять долго думали. Пойдешь налево — голову сложишь, пойдешь направо — разума лишишься, пойдешь прямо — себя потеряешь.
— Ну ладно, привет! — сказали Ивановы. — В общем, если деревья засохнут, тогда смотрите… А там встретимся где-нибудь.
И они разошлись в разные стороны как ни в чем не бывало.
Я сидел перед темным окном.
Белый темный ночной снег — хочется трогать его варежкой. Просто грусть, просто музыка не имеет слов, просто я сижу. Я не могу говорить о том, что на самом деле, я просто не имею ни одной мысли. Я слаб, как пушистый котенок. И сквозь ночь, сквозь зимние приключения, надо брести по замерзшим болотам среди молчащих трав, видеть сны, словно ночную реку во льдах, где темнота; и я в комнате, где тлеет сигарета, и за окном бушуют ветры, и вечная полночь за один миг, и оранжевая музыка, и свечи, и память, которая ничего не помнит, — память как просто чувство — как простой предмет; вот — реалии холодного кофе, когда надо вставать в новый день, когда меня нет и можно простить все — никаких преступлений, а все так просто-просто-просто; Бог есть хороший добрый друг, только он понимает…
Головой в пушистый сугроб, новогодняя свечка — ура — новая жизнь — и грусть, грусть, грусть, грусть…
Мы — люди; мы не понимаем, что такое мы можем сделать, когда мы вместе, нам стыдно от этого, а я признаюсь вам в том, что вы такие клевые-клевые; когда вам плохо, вы висите друг у друга на плечах, вы выходите кататься на лошадях, вы купаетесь в темных ночных речках, и костер пылает среди большого леса, а я сижу в четырех стенах, мне не нужна вселенная — я теряюсь в этом нагромождении; но когда я буду расщепляться на множества, я скроюсь, как медведь, и уцеплюсь за лапу — она не предаст.
Причины на каждом шагу — не хочу ничего знать. Я маленький, пушистый, ворсистый, но гордый и грустный.
Я не хочу сказку сделать былью, я хочу быль сделать сказкой. И пойти гулять в собственный город из четырех стен.
Зачем, зачем, зачем ко мне пришли эти Ивановы, зачем они хотят ворошить все то, что мне не хочется, они противные и чужие. Я не хочу, чтобы они вмешивались в меня… Но я все равно от них уйду, я здесь не хозяин, но я могу уйти…
О да, мы тысячу раз материальны… Но не до такой же степени!