Я дварф!
Шрифт:
Конечно же, я уже не прежний Скьель. Я знал некоторые имена.
У дальней стороны стоял Аургрим Пепельный. Жрец. Худой, сухой, с бородой такого серого цвета, будто он то ли ел пепел, то ли долго им дышал. Он не садился. И от этого казался выше сидящих. Хороший приём. Надо запомнить, если когда-нибудь мне понадобится выглядеть значительнее без всяких на то оснований.
— Элгурд уже говорил с нами знаками, — произнёс Аургрим тихо.
И, что странно, все услышали.
— Болезнь в гродсалах. Синий свет в телах камнежоров.
Я покосился на Грима. Тот стоял неподвижно. Похоже, он тоже не любил, когда обычные беды ловко складывают в священный узор. Браск, наоборот, смотрел на жреца с опасным интересом, будто пытался понять, как эта странная штука работает.
— Мы здесь не для гаданий, — сказал Рагн Стожар.
Я сразу понял, кто это. Его и представлять было не надо. Такой дварф сам себя представляет одни видом. Широкий, тяжёлый, с аккуратной но без пышности бородой, он сидел так, как будто каменный стол перед ним был рубежом стены, которую он обязан удержать. На шлеме, лежавшем рядом, темнел старый след удара. Не заделанный. Нарочно оставленный.
— Свартскард укрыл Хрейда, — сказал Рагн. — Хрейд убил сына Уля. Убил у ворот Свартскарда. Убил, чтобы скрыть свою ложь и кражу. После этого Свартскард требует Уля? Пусть сначала вернёт убийцу.
— И что потом? — спросил другой дварф.
Дорн Меднорук. Нам его описывали случайные собутыльники. Я узнал его по медным кольцам в бороде и рукам. Не воин. Мастер. Но его руки не обязательно слабее.
— Потом мы закроем пути? — продолжил Дорн. — Остановим баржи? Оставим седую бронзу за Чёрной Скалой, бронзу в чужих складах, больные гродсалы без замены? Рагн, ты предлагаешь не суд. Ты предлагаешь засунуть копьё себе в зад и проталкивать, пока оно не выйдет изо рта. Показать, какой ты несгибаемый.
Рагн медленно повернул голову. Несомненно, Рагн был из тех дварфов, которые легко приходили в боевую ярость. И в обычную, должно быть, тоже. Легко вывести из себя. Несомненно, Рагн видел свои и чужие слабости. Несомненно, умел ими пользоваться.
— А ты предлагаешь отдать Уля, — спросил Рагн голосом в два раза спокойнее, чем прежде, хотя руки его сжались в кулаки.
— Я предлагаю остановить то, что прольёт кровь, — ответил Дорн.
— Однако трудно не заметить, что кровь уже пролита, — сказал Рагн.
— И именно поэтому надо думать над тем, чтобы это прекратилось! — повысил голос Дорн.
Впрочем, он уже смотрел не на Рагна, а на других.
Несколько старейшин глухо загудели. Не поддержка. Не возмущение. Совсем не похоже, на мне пришел на ум звук с которым руда усаживается в тачке, когда ты её встряхиваешь.
Аургрим поднял руку.
— Элгурд смотрит с улыбкой на тех, кто работает вместе. И отвергает взгляд от тех, кто раздорами портит дело!
Очень удобно сказано. Никого вроде не упрекнул, зато пристыдил сразу всех.
— Элгурд
— Ты много о чём предупреждал, Пепельный, — буркнул кто-то из старейшин. — После того как оно случалось.
Жрец даже не посмотрел в его сторону. Я удивился. Дварф ловит чужие слова ушами, но попадают они ему всегда прямо в сердце. Особенно если это хотя бы намёк на его некомпетентность, а значит, бесполезность. Аургрим же был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не замечал прямых упрёков.
Наконец один из старейшин ударил каменным молотком по столу.
— Уль из Фейтхолла.
Уль вышел.
И все разговоры стали хуже. Потому что Уль выглядел красноречивее любых слов.
Я привык видеть его злым. Собранным. Жёстким. Таким, который может одновременно ругаться, проверять ремень у волокиты, замечать опасность и успевать приглядывать за сыном. Сейчас он был другим. Без шлема. Без привычной наглой силы. Борода расплетена небрежно, будто он начал приводить её в порядок и на половине пути забыл, зачем. Лицо серое. Глаза сухие.
Сухие глаза у дварфа, потерявшего сына, страшнее слёз.
Его одежда была грязной. На ней была засохшая кровь. Не вся его.
— Ты слышал сказанное? — спросил старейшина.
Уль кивнул.
— Ты хочешь говорить?
Уль молчал.
— Ты пролил кровь свартскардцев после смерти Хедди?
Уль молчал.
Дорн Меднорук вдруг встал. Медленно. Просто поднялся, опершись ладонями о стол. Но все притихли.
— Ты виновен, Уль, лагвёрд Медного Горна. Ты обезумел и напал на невиновных, убил их и...
Рагн вскочил, лязгнув бронзовой кирасой о каменный стол. Он опустил тяжёлую руку на свой шлем, и тот ответил не хуже гонга. Я ожидал, что Рагн сейчас закричит. Но его голос прозвучал в тишине зала совета совсем не громко.
— Посмотрите на него, — сказал он.
И в голосе его не было ни сочувствия, ни мягкости.
— Посмотрите хорошо. Этот дварф пришёл к нам не за войной. Он пришёл за долгом. Его обманули. Его сына убили. Его самого хотят выдать тем, кто укрывает убийцу. Мы можем много говорить о путях, складах, бронзе, олове, гродсалах, торговле и будущем. Я сам скажу больше всех, если надо. Но если ради мира мы сейчас предадим его, то что именно мы сохраним?
В зале стало совсем тихо. Рагн наконец повысил голос:
— Камень? Бронзу? Камнежоров? Канаты? Это вы боитесь потерять, потеряв торговлю со Свартскардом? Всё это есть и у нас, и у других, стоит лишь приложить усилия! Или вы просто боитесь войны? Мир, купленный чужим сыном, не станет миром. Он станет ценой, которую завтра потребуют снова.
Аургрим тихо сказал:
— Элгурд учит, что хейм держится не жалостью.
— Хейм держится тем, что своих не отдают тьме из-за стены, — ответил Рагн.
— Рано судить, — сказал Дорн. — Мы ещё не выслушали всех.