XX век. Исповеди
Шрифт:
Они вынуждены были скрываться от всех тринадцать лет…
Но те первые свидания - в лесах под Москвой, реже - в Сокольниках - открыли им души друг друга. Он рассказывал ей о себе, она часто пела ему.
Летом была весна. Плески и шелест листвы, Буйная заросль трав. Леса бескрайний простор. Влага весенних цветов. Золото дней. И Вы, Золото Ваших волос в раме ели простой… За полдень - наши стихи. Голос Ваш. Песни Кармен. Звуки– как вызов судьбе. Голос - как сердце струна. Грозен странный мотив. Голос - как сердца плен. Голос под звуки дождя. Летом была весна!
Стихи приносили ей успокоение, когда они не
Многие видели, что он что-то пишет. Невольно с уважением смотрели на ученого, который даже в президиуме работает!.. А он писал ей:
Вы только снитесь мне, как светлое виденье,
В разгаре лета, в зарослях травы,
В тени елей, под бодрых струн кипенье,
Под шум дождя мне только снитесь Вы…
Куда сегодня Сквозь лесов прохладу
В деревни дальние, в луга, к реке
Какие песни мне споет дриада
Какие сини встанут вдалеке
Плывут назад леса, поля, поляны.
Идем вперед, простором, светом пьяны…
Иногда он просто писал ей письма. Обращался так - "М.М." Она думала, что это "Моя милая", и однажды сказала ему об этом.
Он рассмеялся:
– Нет, это - "Моя молекула"!
Она ходила слушать его лекции в Университете, а потому поняла, что стала для него единственной…
И вот здесь его вызвали в ЦК!
Он был членом партии, а то время знаменовалось борьбой за "коммунистическую мораль" - это была очередная кампания, и велась она, как принято, с широким размахом везде - в колхозах и институтах Академии наук, на фабриках и в райкомах партии.
Он был слишком на виду, а профессия "доносчика" еще не стала проклятой - эпистолярные жанры по-прежнему поощрялись властями. Ему казалось, что у него много врагов, а потому кто-то и мог написать о их встречах… Ну а об их отношениях уже догадывались многие, особенно, если им удавалось вместе поехать куда-то за границу. Ее, переводчицу, обязательно "приставляли" с "АН", однажды поручив даже "охранять его"! Так что, хотя им казалось, что они скрывают свои чувства весьма надежно, но трудно скрыть выражение лиц, сияющих от счастья…
Его пригласили к Маленкову. Встреча была назначена на утро, а ночью он написал ей новые стихи:
Еще мороз. Но уж капель на солнце.
И мысль, нежнее запаха цветов,
Синеющих на влажном черном донце,
Мысль о тебе, неясная без слов…
Сиянье солнце так тебе пристало!
Ты и родилась с ласковым лучом,
С сверканьем наста в марте, с ветром талым,
С весенней радостью и грустью ни о чем.
И волосы твои - как кольца света,
И тонкий стан твой - песня вдалеке.
Глаза зовут зеленой лаской света,
Зыбятся смехом - блики в ручейке.
Движеньем
Песнь пробуждения поющая весне,
Волнующую песнь, звучащую во мне,
Которой сердцу суждено томиться!
…Маленков сказал ему, что есть предложение назначить его Президентом Академии наук СССР!
Для него как ученого это было великим счастьем. Это была катастрофа для их любви… Но она поддержала его.
Он пытался отговориться, мол, есть более достойные, к тому же он - вегетарианец и член партии (по традиции президентами АН всегда избирались беспартийные), но Маленков сослался на Сталина, и его судьба была решена…
Ровно через десять лет Хрущев снимет его с этого поста… И это будет сделано столь же неожиданно, как и его назначение.
А в промежутке будут их тайные свидания, и стихи…
Здесь ветра нет. Околица. Лощина.
Избушка по брови стоит в снегах.
Навал из веток тополя, осины.
Садись. Согреемся. Струится кровь в ногах..
Простор снегов. Наст матово сияет.
За изгородью парк. Стволы черны.
Две девушки в платках давно гуляют
И пятна ярких лыжников видны.
Так и сидел бы здесь, тебя не отпуская,
Беря твой свет, даря тебе тепло,
Вдыхая воздух чистый, как стекло…"
Иногда, очень редко он писал не стихи, но письма. Садился за них всего через несколько минут после ее отъезда - уже начинал скучать:
"Всего час, как безличный желто-красный автобус поглотил тебя и затарахтел в Москву. Я смотрел на его быстро уменьшающуюся остекленную спину и медленно проводил пальцем по влаге, оставшейся на моей верхней губе и с трудом осознавал, что ты уже не со мной, ты все уменьшаешься, растворяясь вдали вместе с этим обыкновенным автобусом. Нет, нет я еще чувствовал тебя, большую и гибкую, рядом с собой, еще смотрел в твои глаза цвета грачиного яйца, любовался золотом волос, выбившихся из-под пестрого колпачка, и задорным носом. Исчез автобус. Быстро пошел я синеватовыми мартовскими сумерками среди нежных пушистых снегов. Волнистые серовато-лиловые облака еще застилали небо, но закат был золотой и четко чернели на нем узоры берез, лип и дуба. Снег скрипел под ногой. Встречались путники. Я не смотрел на них - твое лицо было передо мной. Вдруг кто-то из встречной группы тенором окликнул меня. Козловский. Рядом с ним седые волосы и молодое лицо Хрякова - одного из четырех строителей Университета. Две дамы. Остановились. Разговор о театре для избранных. О штампе в искусстве. О живописи. О выставке в Манеже. Я проводил их обратно до каменных ворот и, простившись, снова погрузился в тихую синеву…
Покои дома, видевшего столетие. Я уже поужинал. Зимняя ночь смотрит в комнату. Тишина давит на уши. А в глазах день, волнистая дымка облаков, неяркое сияние бесконечных снежных просторов, переплеты черных ветвей лип, белые стволы берез и розовые побеги березового молодняка. Домишки, избы, плетни, лошадиный навоз на дороге и пьяный воздух. Твой тонкий локоть в моей правой руке и пестрый шерстяной колпачок у моего глаза.
Более пятисот стихотворений он написал о ней и к ней. И это были строки любви.