Выше стен
Шрифт:
Так почему бы и нет? Почему не стать добрее именно к ней? Разве от нее зависели решения наших родителей?
— Я здесь. Успокойся, все хорошо! — Забив на установки, я подхожу к ней вплотную. Она расслабляется, прижимается затылком к моей груди и, зажмурившись, шепотом считает вслух. Переняв из тоненьких рук тяжеленную сумку, я направляю Регину к дороге.
Сказать, что я в шоке — значит ничего не сказать. Такой подставы от собственного разума я не ожидал. Завтра все пройдет, я ничем не выдам себя. Только рожа предательски горит.
Насмотревшись кино, Яна частенько приставала
Просто навязчивые мысли поселялись в башке и не давали покоя, превращаясь в манию и желание обладать объектом вожделения. Химическая реакция, делающая нас кретинами. Баг в прошивках.
В идиллическом королевстве беленых заборчиков и ровно подстриженных газонов Регине становится легче, и она, стряхнув оцепенение, весело хохочет:
— Давай наперегонки? Бежим? — Вырывается из моих рук, разворачивается и, прищурившись, ждет ответа. Волосы, выбившиеся из захвата резинки, треплет ветер, глаза лихорадочно блестят. Меня снова накрывает. Она не отсюда. Дитя бури…
— Давай. Кто вперед. До ворот! — Я резко стартую и бегу как дурной, но она не отстает.
Порывы ветра усиливаются, подгоняют в спину, сбивают с ног, перекрывают доступ кислорода. Впереди возвышается громадина родного дома, он пуст, потухшие окна, словно глаза потерянного пса, вглядываются в приближающуюся стихию и взывают о помощи. Ему так нужно не быть одиноким…
Мы одновременно вбегаем по ступеням и тормозим у входа. Регина лезет за ключом в карман, но медлит и отступает на шаг, позволяя мне самому открыть дверь.
Захлопываю ее за нашими спинами, и ощущение, что мы только что чудом оторвались от смертельно опасного врага и теперь нам все нипочем, с головой накрывает обоих, а мир снаружи в то же мгновение укутывает непроглядная белая пелена.
Мы смеемся как ненормальные, эйфория бурлит в крови. Я веселился так только после наркоты, когда по дурости пару раз пытался с ее помощью уйти от проблем. А сейчас я счастлив реально, без допинга.
И ее яркие вишневые губы хочется поцеловать.
Я моргаю и отворачиваюсь. Пора окончательно завязывать с бухлом — все алкоголики рано или поздно становятся сентиментальными, как этот ушлепок Валерон.
Стремительно темнеет, снаружи усиливается ветер. С новой силой разгорается головная боль.
— Ура, мы спасены! — провозглашает Регина низким бархатным голосом, бросается на меня и душит в объятиях, как делала уже, кажется, сотню раз, но я не знаю, куда деть руки. Сердце подскакивает к горлу. Надо просто посильнее сдавить ее, как раньше, но я не решаюсь. — Как р-романтично — стихия, мрак, опасность, и ты рядом… Наверное, я не снесу восхищения! — улыбается она, видя мою душу насквозь, и отстраняется, а меня скручивает тоска.
По инерции придерживаю девочку за плечи, помогаю снять куртку, вешаю ее на золоченый крючок рядом со своим пальто и, как на невидимом поводке, тащусь за Региной в темные глубины дома.
Притихшие от ужаса комнаты погружены
Под потолком загораются люстры, желтый свет заливает пространство. Регина отдергивает руку от выключателя и смотрит на меня, будто я сейчас решу ее судьбу.
В этой тревоге и неизвестности есть особенный уют, чувства обострены, атмосфера пропитана электричеством, сенсоры сбоят.
Мы вот-вот перейдем незримую черту, Регина тоже понимает это, и чудовищная неопределенность повисает в воздухе. Нам предстоит провести наедине целую ночь — это обстоятельство напрягает почище экзаменов.
Проблема в том, что я не готов к обязательствам. Она не вовремя в моей жизни, но по спине табунами ползут мурашки, и я соображаю с огромным трудом.
— Чем займемся? — Она решается первой и дрожит, а я отшатываюсь. Хочется дать себе же по пустому лбу. Пора осадить коней. Это ни в какие ворота не лезет. Даже если взять на себя ответственность, облачиться в рыцарские доспехи и ринуться отстаивать честь прекрасной дамы, никто не поймет — ни родители, ни окружение. А я не хочу быть рыцарем. Я вообще та еще мразь…
— У нас лютый препод завтра… Если не подготовлюсь — казнит. — Я выдумываю самую тупую из всех отмазок и закрываюсь в комнате. Переодеваюсь в старую толстовку и джинсы, зажигаю пыльную лампу и сажусь за стол, за которым когда-то решал школьные примеры и задачи.
Я честно стараюсь забить башку учебой, но вскоре понимаю, что идея не из лучших: стены трещат, ветер воет, в стекла скребутся ледяные когти вьюги. Древний, исступленный смертельный ужас копошится в груди, я грызу кончик ручки, не в силах сосредоточиться. Много лет подряд, из вечера в вечер, я сидел тут над уроками, а за стенкой плакала мать. Я не знал, как ей помочь, и точно так же бесцельно жевал пластик колпачка. Иногда она входила сюда заплаканная, гладила меня по макушке, опускалась на уголок кровати и говорила, говорила, говорила… О том, как несправедлив к нам отец. О том, как нам будет хорошо, когда мы отсюда уйдем.
Шумно вздыхаю и потягиваюсь до хруста в суставах. Надеюсь, она вовремя увидела предупреждение МЧС и плотно закрыла форточки.
Робкий стук раздается так неожиданно, что я вздрагиваю.
— Свят, извини за беспокойство, но… У нас Славик пропал, — из коридора раздается приглушенный голос Регины.
Я категорически не хочу с ней пересекаться. Трясу головой и снова отмазываюсь:
— Брось, он в кладовой, спит как труп. Проверь в домике, который купила Наташа!
— Его там нет, Свят!
Чертыхаясь, выбираюсь из-за стола, иду на зов и налетаю на испуганную бледную девчонку. В огромных бездонных глазах стоят слезы, белый шрам на лбу придает ей вид несчастного, перетерпевшего множество лишений ребенка. На ней безразмерный свитер, свисающий до коленей, стройные, украшенные татуировками ноги отливают бронзой. Однажды они сжимали меня так, что наутро болели ребра, но это было… горячо.
Пару секунд я молчу как придурок и обреченно соглашаюсь:
— Ладно, я поищу на улице, а ты — дома. Окей?